Эйнштейн. Его жизнь и его Вселенная

Модераторы: morozov, mike@in-russia, Editor

sagirovoo
Сообщения: 200
Зарегистрирован: Пн авг 10, 2015 18:33

Re: Эйнштейн. Его жизнь и его Вселенная

Номер сообщения:#46   sagirovoo » Пт янв 11, 2019 22:04

ГОСПОДИН МОРОЗОВ В.Б.! СПАСИБО ЗА ССЫЛКИ. ЖДУ УКАЗАННЫЕ ПОСТЫ.
С УВ. САГИРОВ В,Л,

Аватара пользователя
morozov
Сообщения: 32093
Зарегистрирован: Вт май 17, 2005 18:44
Откуда: с Уралу
Контактная информация:

Re: Эйнштейн. Его жизнь и его Вселенная

Номер сообщения:#47   morozov » Пт янв 11, 2019 23:32

Свет может быть как волной, так и частицей

В конце лета 1909 года Эйнштейна пригласили прочитать доклад на ежегодной кон-
ференции по естественным наукам – 81-м собрании Общества немецких естествоиспытате-
лей, крупном съезде немецкоязычных ученых, который проводился в том году в Зальцбурге.
Организаторы поставили в повестку дня как доклады по теории относительности, так и по
квантовой природе света и ожидали, что Эйнштейн сделает доклад по теории относитель-
ности. Вместо этого Эйнштейн решил выбрать тему, которую он считал более важной на тот
момент, и решил говорить об интерпретации квантовой теории и согласовании ее с волновой
теорией света, так красиво сформулированной Максвеллом.
После осенившей его в конце 1907 года “счастливый мысли” о том, что эквивалент-
ность гравитации и ускорения может помочь обобщить специальную теорию относительно-
сти, Эйнштейн отложил эту тему в сторону и сосредоточился на другой, которую он назвал
“проблемой излучения” (то есть на квантовой теории). Чем больше он думал о своей “эври-
стической” теории света, состоящего из квантов (или неделимых пакетов), тем больше он
беспокоился о том, что революция, которую они с Планком совершили, может разрушить
классические основы физики. В особенности он опасался за уравнения Максвелла. “Я при-
шел к этой пессимистической точке зрения в основном в результате бесконечных, тщетных
усилий интерпретировать… постоянную Планка интуитивно понятным способом, – написал
он товарищу-физику в начале 1908 года, – и я даже серьезно сомневаюсь, что удастся дока-
зать в общем случае справедливость уравнений Максвелла”44. (Как выяснилось, его любовь
к уравнениям Максвелла была не случайной. Это один из немногих элементов теоретиче-
ской физики, оставшийся незыблемым при обеих революциях в физике, совершенных при
участии Эйнштейна, в результате которых появились теория относительности и квантовая
теория.)
Когда в сентябре 1909 года Эйнштейн, все еще официально не назначенный профессо-
ром, прибыл на конференцию в Зальцбург, он наконец встретился с Максом Планком и дру-
гими знаменитостями, которых знал только по письмам. На третий день после полудня он
предстал перед аудиторией из более чем сотни знаменитых ученых и выступил с докладом,
который Вольфганг Паули, стоявший у истоков квантовой механики, позже охарактеризовал
как “одну из важных вех в развитии теоретической физики”.
Эйнштейн начал с объяснения того, почему волновая теория света больше не описы-
вает все стороны явлений. По его словам, свет (или любое другое излучение) можно также
рассматривать как пучок частиц или сгусток энергии, что похоже на то, как его определил
Ньютон. “Свет имеет определенные основные свойства, которые легче понять с точки зре-
ния ньютоновской теории излучения, чем с точки зрения волновой теории, – заявил он, –
таким образом, я считаю, что на следующем этапе в теоретической физике будет создана
теория света, которая может быть определена как своего рода объединение волновой и эмис-
сионной теории света”.
Он предупредил, что сочетание волновой и корпускулярной теории принесет в физику
“глубокие изменения”, и боялся, что это будет не очень хорошо. Это может подорвать дове-
рие к определенности и детерминизму, присущим классической физике.
В какой-то момент Эйнштейн подумал, что, возможно, такого развития событий можно
было бы избежать, приняв более ограниченное толкование квантов – как у Планка, счи-
тая их лишь способом испускания и поглощения излучения поверхностью, а не свойством
реальной световой волны, распространяющейся в пространстве. “Возможно ли, – задался он
вопросом, – сохранить по крайней мере уравнения для распространения излучения преж-
ними и только процессы излучения и поглощения представлять себе по-другому?” Но, срав-
У. Айзексон. «Эйнштейн. Его жизнь и его Вселенная»
141
нив поведение света с поведением молекул газа, как это было сделано в его работе 1905 года
по световым квантам, Эйнштейн пришел к выводу, что это, увы, невозможно.
В результате, сказал Эйнштейн, свет следует рассматривать одновременно и как рас-
пространяющуюся волну, и как поток частиц. В конце своего выступления он заявил: “Эти
два структурных свойства, одновременно проявляющиеся в излучении, не нужно считать
несовместимыми”45.
Это было первое публичное выступление, в котором он высказал идею о корпуску-
лярно-волновом дуализме света, и оно имело не менее глубокие последствия, чем более
ранние теоретические идеи Эйнштейна. “Можно ли совместить кванты энергии и волновые
свойства излучения? – шутил он в письме другу-физику. – Реальность против этого, но Все-
могущему, кажется, удался этот фокус”46.
После доклада Эйнштейна развернулась оживленная дискуссия, которой руководил
сам Планк. Планк теперь играл роль защитника старого порядка, все еще не будучи в состо-
янии принять то, что за математической константой, которую он ввел девять лет назад, стоит
физическая реальность. Не воспринял он также и революционные следствия идей, предска-
занные Эйнштейном. Планк признал, что излучение содержит дискретные “кванты, которые
должны считаться атомами действия”, но настаивал, что эти кванты существовали только во
время процесса испускания или поглощения излучения. Он сказал: “Вопрос в том, где искать
эти кванты. По словам господина Эйнштейна, необходимо представить себе, что они состав-
ляют свободное излучение в вакууме, и таким образом, сами световые волны состоят из эле-
ментарных квантов, и следовательно, это заставляет нас отказаться от уравнений Максвелла.
Это не кажется мне шагом, который уже сейчас необходимо сделать”47.
Всего через пару десятилетий Эйнштейн сам будет играть аналогичную роль – роль
защитника старого порядка. На самом деле он уже начал искать пути разрешения жутких
парадоксов, возникших в квантовой теории, и написал молодому физику, с которым тогда
работал: “Я очень надеюсь, что решу проблему излучения и смогу обойтись без световых
квантов”48.
Все это казалось мистикой, по крайней мере в то время. Так как он получил долж-
ность профессора в одном из немецкоговорящих университетов Eвропы, ему следовало
заниматься темой, которая была однозначно его собственной, и он вернулся к теории относи-
тельности и на некоторое время сбежал из этой странной “квантландии”. В какой-то момент
он пожаловался другу: “Чем большим успехом пользуется квантовая теория, тем глупее она
выглядит
С уважением, Морозов Валерий Борисович

Аватара пользователя
morozov
Сообщения: 32093
Зарегистрирован: Вт май 17, 2005 18:44
Откуда: с Уралу
Контактная информация:

Re: Эйнштейн. Его жизнь и его Вселенная

Номер сообщения:#48   morozov » Вс янв 20, 2019 17:29

Цюрих, 1909 год

В семнадцать лет самоуверенным юношей Эйнштейн поступил в Цюрихский политех-
никум, где встретился с Милевой Марич – женщиной, на которой позже женился. Теперь,
в октябре 1909 года, в возрасте тридцати лет он вернулся в этот город, чтобы вступить в
должность младшего профессора в расположенном по соседству Цюрихском университете.
Возвращение на родину восстановило, по крайней мере временно, некоторую былую
романтику в их отношениях. Марич была очень взволнована, вернувшись в тот город, где
зарождался их роман, и к концу первого месяца их там пребывания снова забеременела.
Они с радостью обнаружили, что квартира, которую они сняли, находится в том же
доме, где жили Фридрих Адлер и его жена, и обе пары еще больше сблизились. “Они ведут
богемный образ жизни, – писал Адлер своему отцу, – и чем больше я беседую c Эйнштейном,
тем яснее понимаю, что мое высокое мнение о нем было правильным”.
Мужчины по большей части вечерами обсуждали физику и философию, часто уходя
на чердак трехэтажного здания, чтобы не беспокоить детей и жен. Адлер познакомил Эйн-
штейна с работой Пьера Дюгема – Адлер только что опубликовал перевод на немецкий его
книги La Theorie Physique 1906 года. Дюгем предложил более глобальный, чем у Маха, под-
ход к определению отношений между теорией и экспериментом. Эти мысли, похоже, повли-
яли на Эйнштейна, который тогда был увлечен созданием своей собственной философии
науки1.
Больше всего Адлер ценил в Эйнштейне “в высшей степени независимое” мышление.
Как он говорил отцу, в Эйнштейне имелся ярко выраженный нонконформизм, продиктован-
ный не высокомерием, а уверенностью в себе. Адлер горделиво говорил: “У нас совпадают
мнения по вопросам, которые большинство физиков даже не поняли бы”2.
Эйнштейн пытался убедить Адлера заняться наукой, а не сосредотачиваться на поли-
тике. “Немного терпения, – уговаривал он его, – и вы наверняка вскоре станете моим преем-
ником в Цюрихе”. (Эйнштейн уже тогда предполагал, что он перейдет в более престижный
университет.) Но Адлер проигнорировал совет и решил стать редактором газеты социал-
демократической партии. Эйнштейн чувствовал, что принадлежность к определенной пар-
тии накладывала некоторые ограничения на независимость мысли. Такое ограничение пре-
тило ему. Позже Эйнштейн сказал по поводу Адлера: “Как умный человек может вступить
в партию – для меня полная загадка”3.
Кроме того, Эйнштейн возобновил встречи со своим бывшим одноклассником и масте-
ром писать конспекты Марселем Гроссманом, помогшим ему в свое время получить работу в
патентном бюро, который теперь был профессором математики в их старом Политехникуме.
Часто после обеда Эйнштейн навещал Гроссмана, и тот помогал Эйнштейну разобраться в
комплексной геометрии и математическом анализе – тех математических дисциплинах, кото-
рые ему понадобились для обобщения теории относительности и превращения ее в более
общую теорию поля.
Эйнштейну удалось подружиться и с другим выдающимся профессором математики
из Политехникума – Адольфом Гурвицем, занятия которого он в свое время часто пропус-
кал и который в свое время решительно отказался взять его на работу. Эйнштейн стал завсе-
У. Айзексон. «Эйнштейн. Его жизнь и его Вселенная»
144
гдатаем воскресных музыкальных концертов в доме Гурвица. Когда однажды во время про-
гулки Гурвиц пожаловался, что у его дочери проблема с домашним заданием по математике,
Эйнштейн появился у них тем же вечером и помог ей выполнить задание4.
Как и предвидел Кляйнер, педагогические способности Эйнштейна развились. Он так
и не стал блестящим преподавателем, но его неформальный стиль способствовал увеличе-
нию его популярности. Ганс Таннер, присутствовавший на большинстве цюрихских лекций
Эйнштейна, вспоминал: “Когда он [появился в аудитории] в потертой одежде и слишком
коротких для него брюках и сел на стул, мы ничего хорошего не ждали”. Вместо готовых кон-
спектов Эйнштейн приносил кусочки бумаги размером с открытку, исписанные каракулями.
Таким образом, во время его лекции студенты могли наблюдать за развитием его мысли.
“Мы получили некоторое представление о технике его работы, – рассказывал Таннер, – и мы,
естественно, ценили это больше, чем стилистическое совершенство любых других лекций”.
Закончив очередной этап, Эйнштейн останавливался и спрашивал студентов, успевают
ли они следить за его рассуждениями. Он даже разрешал его прерывать, если что-то было
непонятно. Еще один студент, присутствовавший на лекциях Эйнштейна, Адольф Фиш,
заметил: “В то время такой дружеский контакт между преподавателем и учениками был ред-
ким явлением”. Иногда он делал перерыв, студенты собирались вокруг него, и завязывался
живой разговор. Таннер вспоминал: “Со свойственной ему импульсивностью и естествен-
ностью он мог взять студента под локоть и начать обсуждать с ним какие-то вопросы”.
Во время одной лекции Эйнштейн запнулся, обдумывая, какой следующий шаг лучше
выбрать для завершения вычислений. “Здесь должно быть некоторое простейшее математи-
ческое преобразование, но я не могу сразу сообразить какое, – сказал он, – может быть кто-
то из вас, господа, знает?” Естественно, ни один из них не знал. Тогда Эйнштейн продолжил:
“Тогда пропустите четверть страницы. Не будем терять время”. Десять минут спустя Эйн-
штейн прервался посередине другого рассуждения и воскликнул: “Я понял!” Таннер позже
удивлялся: “Во время сложных вычислений, не имеющих отношения к предыдущим мате-
матическим преобразованиям, он еще успевал поразмышлять об этих преобразованиях”.
Часто в конце вечерних лекций Эйнштейн спрашивал: “Кто пойдет со мной в кафе
“Терраса”?” Там – на террасе кафе с видом на реку Лиммат – он подолгу беседовал со сту-
дентами в неформальной обстановке – иногда до самого закрытия кафе.
Однажды Эйнштейн спросил, не хочет ли кто-нибудь зайти к нему домой. “Сегодня
утром я получил одну работу Планка, в которой должна быть ошибка, – сказал он. – Мы
могли бы прочитать ее вместе”. Таннер и еще один студент приняли его приглашение и
пошли к нему домой. Там вместе они начали читать работу Планка, а потом Эйнштейн ска-
зал: “Посмотрим, сможете ли вы найти ошибку, пока я варю кофе”.
Через некоторое время Таннер объявил: “Вы, должно быть, ошиблись, господин про-
фессор, здесь нет никакой ошибки”.
“Нет, есть, – сказал Эйнштейн, указывая на некоторые расхождения в данных, – иначе
вот то-то и это стало бы тем-то и этим”. В этом эпизоде проявился мощный интеллект Эйн-
штейна: он мог посмотреть на сложное математическое уравнение, которое для других было
лишь абстрактным выражением, и представить стоящую за ним физическую реальность.
Таннер был поражен. “Давайте напишем профессору Планку, – предложил он, – и рас-
скажем ему об ошибке”.
Но Эйнштейн к тому времени стал немного более тактичным, особенно по отношению
к тем, кого он вознес на пьедестал, например к Планку и Лоренцу. “Мы не будем рассказы-
вать ему про его ошибку, – сказал он, – результат правильный, но доказательство неверно.
Мы просто напишем и скажем ему, как должно быть выполнено реальное доказательство.
Главное не математика, а суть”5.
У. Айзексон. «Эйнштейн. Его жизнь и его Вселенная»
145
Несмотря на свои эксперименты с прибором для измерения электрических зарядов,
Эйнштейн был прирожденным теоретиком, а не физиком-экспериментатором. Когда на вто-
рой год его пребывания в университете в качестве профессора его попросили провести курс
лабораторных работ, он пришел в ужас. Он вряд ли бы осмелился, сказал он Таннеру, “взять
в руки какой-нибудь прибор, опасаясь, что тот может взорваться”. Другому выдающемуся
профессору он признался: “Мои страхи относительно лабораторных занятий были вполне
обоснованными”6.
В июле 1910 года, когда у Эйнштейна заканчивался первый год преподавания в Цюрих-
ском университете, Марич родила второго сына, которого они назвали Эдуардом, а дома
звали Тете. Роды и на этот раз были трудными, и она проболела несколько недель. Ее врач,
решив, что она переутомилась, посоветовал Эйнштейну найти способ заработать больше
денег и нанять горничную. Марич вознегодовала и выступила в его защиту: “Разве кому-то
не ясно, что мой муж и так работает до изнеможения?” Вместо горничной ей в помощь из
Нови-Сада приехала ее мать7.
Временами Эйнштейн казался равнодушным к своим двум сыновьям, особенно к Эду-
арду, страдавшему психическим заболеванием, с возрастом усилившимся. Так было на про-
тяжении всей его жизни, хотя, когда дети были маленькими, он заботился о них и был хоро-
шим отцом. “Когда мать была занята по дому, отец откладывал свою работу и возился с нами
по нескольку часов, подкидывая нас на коленях и рассказывая истории, – вспоминал позднее
Ганс Альберт. – Я помню, как, пытаясь нас успокоить, он часто играл на скрипке”.
Одним из сильных качеств Эйнштейна (как мыслителя, если не как родителя) была
способность и склонность не слышать то, что отвлекало его от работы, включая иногда соб-
ственных детей и семью. “Даже самый громкий детский плач, казалось, не отвлекал отца, –
рассказывал Ганс Альберт, – он мог продолжать работать, совершенно не отвлекаясь на окру-
жающий шум”.
Однажды его ученик Таннер пришел к нему в гости. Эйнштейн сидел в кабинете,
погруженный в изучение бумаг. Правой рукой он писал, левой держал Эдуарда, а Ганс Аль-
берт играл с игрушечными кубиками и всячески пытался привлечь его внимание. Вручив
Эдуарда Таннеру и продолжив строчить свои уравнения, Эйнштейн сказал ему: “Подождите
минуту, я почти закончил”. Таннер позже рассказал: “Так я получил представление о его
потрясающей способности концентрироваться
С уважением, Морозов Валерий Борисович

Аватара пользователя
morozov
Сообщения: 32093
Зарегистрирован: Вт май 17, 2005 18:44
Откуда: с Уралу
Контактная информация:

Re: Эйнштейн. Его жизнь и его Вселенная

Номер сообщения:#49   morozov » Вс янв 20, 2019 19:10

Прага, 1911 год

К тому времени, когда в марте 1910 года Эйнштейн получил предложение более пре-
стижной работы – место ординарного профессора в Немецком университете Праги, он про-
был в Цюрихе меньше полугода. И в смысле ранга университета, и в смысле положения в
академической иерархами это было повышением, однако переезд из знакомого и дружелюб-
ного Цюриха в чужую Прагу для его семьи мог оказаться пагубным. Но профессиональные
соображения Эйнштейна перевесили личные.
И снова наступил трудный период в семейной жизни. “Плохое настроение, которое ты
заметила во мне, никак не связано с тобой, – писал он матери, жившей тогда в Берлине, –
если зацикливаться на вещах, которые вводят нас в депрессию или раздражают, так их не
преодолеть. Надо просто оставить их в покое”.
Его научная работа, напротив, доставляла ему огромное удовольствие, и он радовался
открывавшимся перед ним новым возможностям: “Скорее всего, я буду приглашен на долж-
ность ординарного профессора в большой университет со значительно более высокой зар-
платой, чем нынешняя”9.
Когда в Цюрихе распространилась весть о возможном уходе Эйнштейна, пятнадцать
его учеников во главе с Гансом Таннером подписали петицию, призывающую руководство
“сделать все возможное, чтобы сохранить такого выдающегося исследователя и преподава-
теля в нашем университете”. Они подчеркнули, насколько важно, что в университете есть
профессор – специалист во “вновь созданной дисциплине” – теоретической физике, и вся-
чески превозносили его достоинства: “Профессор Эйнштейн имеет удивительный талант
представления наиболее сложных проблем теоретической физики в таком ясном и понятном
виде, что для нас большая радость следить за его рассуждениям на лекциях. Кроме того, он
легко находит общий язык с аудиторией”10.
Власти Цюриха так хотели удержать его, что подняли его жалованье с прежних 4500
франков, равных его зарплате патентного эксперта, до 5500. Поэтому у тех людей, которые
пытались заманить его в Прагу, возникли большие проблемы.
Факультет Пражского университета одобрил Эйнштейна в качестве первого номера в
списке претендентов и направил свою рекомендацию на утверждение в Министерство обра-
зования в Вене. (Прага тогда входила в состав Австро-Венгерской империи, и такое назначе-
ние должно было получить одобрение императора Франца-Иосифа и его министров.) Реко-
мендация сопровождалась максимально хвалебным письмом от наивысшего авторитета в
физике – Макса Планка. В нем Планк отмечал, что теория относительности Эйнштейна “по
дерзости превосходит все, что было сделано до сих пор путем умозрительных построений
и с применением теории познания, и это можно сравнить разве что с тем, что сделал Копер-
ник”. В комментарии, который мог бы позднее показаться пророческим, Планк добавил:
“Неевклидова геометрия по сравнению с этим – детская игрушка”11.
Рекомендации Планка должно было оказаться достаточно. Но все получилось не так.
Министерство решило предпочесть второго в списке кандидатов – Густава Яуманна, у кото-
рого имелось перед Эйнштейном два преимущества: он был австрийцем и не был евреем. “Я
не получил места в Праге, – сетовал Эйнштейн в письме другу в августе, – я был рекомендо-
ван преподавательским коллективом, но из-за моего семитского происхождения министер-
ство меня не утвердило”.
Яуманн, однако, вскоре узнал, что был всего лишь вторым в списке претендентов, и
возмутился. “Если в университете сочли, что у Эйнштейна больше заслуг и поэтому его
поставили первым в списке кандидатов, – заявил он, – то я не желаю иметь ничего общего
У. Айзексон. «Эйнштейн. Его жизнь и его Вселенная»
147
с таким университетом, который гонится за новизной и не ценит добротность”. Так что
к октябрю 1910 года Эйнштейн смог уверенно заявить, что его назначение – дело “почти
решенное”.
Было одно последнее препятствие, также имевшее отношение к религии. Еврейство
Эйнштейна было, конечно, недостатком, но объявить себя неверующим, то есть не принад-
лежащим ни к одной религии, означало вообще закрыть себе возможность назначения на
должность. Империя требовала, чтобы все государственные служащие, в том числе профес-
сора, принадлежали к какой-то религии. В официальных анкетах Эйнштейн написал, что он
неверующий. Жена Фридриха Адлера писала: “В подобных вопросах Эйнштейн непракти-
чен как ребенок”.
Как оказалось, желание Эйнштейна получить место профессора оказалось сильнее его
лени и непрактичности. Он согласился написать в графе “Вероисповедание” – “иудей” и
также решился принять австро-венгерское гражданство при условии, что ему будет разре-
шено остаться гражданином Швейцарии. Это означало, что вместе с немецким граждан-
ством, от которого он отказался (но которое ему опять скоро будет навязано), к своим трид-
цати двум годам он будет иметь три гражданства (не все из них постоянные). Таким образом,
в январе 1911 года он был официально назначен на должность полного профессора с вдвое
большим жалованьем, чем то, которое у него было перед последним повышением. Он при-
нял предложение12 и согласился переехать в Прагу в марте того же года.
У Эйнштейна было два кумира в науке, с которыми он никогда до переезда в Прагу не
встречался: Эрнст Мах и Хендрик Лоренц. И ему удалось повидаться с ними обоими. Когда
он отправился в Вену на процедуру официального представления министрам, он посетил
Маха, жившего в пригороде Вены. Борода стареющего физика и проповедника эмпиризма
(который так сильно повлиял на членов “Академии Олимпия” и выработал у Эйнштейна
скептицизм по отношению к таким ненаблюдаемым понятиям, как абсолютное время) была
криво подстрижена, характер – отвратительный. “Пожалуйста, говорите громче, – рявкнул
он, когда Эйнштейн вошел в его комнату. – В дополнение к моим другим неприятным чертам
я еще почти глухой”.
Эйнштейн хотел убедить Маха в реальности атомов, которую старик давно отверг, счи-
тая их вымышленными конструкциями, порожденными человеческим сознанием. “Предпо-
ложим, что допущение о существовании атомов в газе позволяет нам предсказать наблюда-
емое свойство этого газа, которое не может быть предсказано на основе неатомистической
теории, – задал свой вопрос Эйнштейн. – Могли ли бы вы тогда принять такую гипотезу?”
На это Мах неохотно ответил: “Если с помощью гипотезы существования атомов
можно на самом деле было бы установить связь между несколькими наблюдаемыми свой-
ствами, которые без нее остались бы несвязанными, то я должен был бы сказать, что эта
гипотеза была “экономной””.
Это не было полным признанием, но и такой ответ в тот момент устроил Эйнштейна.
Его друг Филипп Франк отметил: “На данный момент Эйнштейн этим удовлетворился”.
Тем не менее Эйнштейн начал постепенно отходить от скептицизма Маха в отношении
любых теорий реальности, не построенных на непосредственно наблюдаемых данных. У
него начало вырабатываться, как выразился Франк, “определенное неприятие махистской
философии”13. Это было началом важных перемен.
А непосредственно перед переездом в Прагу Эйнштейн отправился в голландский
город Лейден, где встретился с Лоренцем. В этом путешествии его сопровождала Марич, и
они приняли приглашение остановиться в доме Лоренца и его жены. Эйнштейн писал, что
с нетерпением ждет разговора о “проблеме излучения”, добавив: “Я хочу заверить вас зара-
нее, что я не такой фанат теории квантования света, за которого вы меня принимаете”14.
У. Айзексон. «Эйнштейн. Его жизнь и его Вселенная»
148
Эйнштейн уже давно восхищался Лоренцем издалека. Прямо перед тем, как отпра-
виться к Лоренцу с визитом, он писал другу: “Я восхищаюсь этим человеком как никаким
другим, можно сказать, я люблю его”. Чувство усилилось, когда они наконец встретились.
Они беседовали всю субботу до поздней ночи и обсуждали разные вопросы, в том числе
соотношение между температурой и электропроводностью.
В частности, Лоренц нашел у Эйнштейна небольшую математическую ошибку в одной
из его работ по световым квантам, но на самом деле, как объяснил Эйнштейн, он просто
сделал “одну описку в рукописи”, пропустив “1/2”, но позже в статье ошибка была исправ-
лена15. И гостеприимство, и “научные беседы” так понравились Эйнштейну, что в следую-
щем письме он рассыпался в благодарностях: “Вы излучаете столько доброты и доброже-
лательности, что во время моего пребывания в вашем доме мне даже не пришло в голову
думать, что я не заслужил такой доброты и чести”16.
По словам Абрахама Пайса, Лоренц стал “в жизни Эйнштейна фигурой, по значимости
сравнимой с отцом”. После такой приятной для него первой встречи с Лоренцем Эйнштейн
стал приезжать в Лейден при каждом удобном случае. Атмосферу их встреч описывал их
коллега Пауль Эренфест:
“Лучшее мягкое кресло, предназначенное для уважаемого гостя, было
аккуратно придвинуто к большому рабочему столу, ему предложили сигару,
после чего Лоренц спокойно начал формулировать вопросы, касающиеся
теории Эйнштейна об искривлении лучей света в гравитационном поле…
По мере того как Лоренц говорил, Эйнштейн все реже затягивался сигарой
и слушал все более внимательно. Когда Лоренц закончил, Эйнштейн
склонился над листком бумаги, на котором Лоренц написал математические
формулы. Сигара потухла, Эйнштейн стал задумчиво накручивать на палец
локон над правым ухом. Лоренц сидел, с улыбкой глядя, как Эйнштейн с
головой погрузился в раздумья, в точности как отец смотрит на любимого
сына, уверенный, что мальчик решит сложную задачу, которую он задал ему,
но хочет увидеть, каким именно будет решение. Вдруг Эйнштейн радостно
поднял голову – он все понял. Тем не менее, немного споря, перебивая
друг друга, не во всем соглашаясь, они очень быстро пришли к полному
взаимопониманию, все разъяснилось, и они с сияющими глазами стали
перебирать блестящие сокровища новой теории”17.
Когда в 1928 году Лоренц умер, Эйнштейн сказал в надгробной речи: “Я стою у могилы
величайшего и благороднейшего из наших современников”. А к празднованию столетия со
дня рождения Лоренца в 1953 году Эйнштейн написал статью о его вкладе в науку. “Свою
жизнь он до мельчайших подробностей создавал так, как создают драгоценное произведение
искусства, – писал он, – для меня лично он значил больше, чем кто-либо другой из всех, кого
я встречал в своей жизни”18.
Марич была очень огорчена переездом в Прагу. Подруге она написала: “Я отправля-
юсь туда без всякого удовольствия и от переезда не жду ничего приятного”. Но сначала,
пока грязь в городе и царивший там снобизм не стали слишком тягостными, их жизнь там
была достаточно комфортна. У них в доме впервые имелось электрическое освещение, было
достаточно комнат и хватало денег на горничную. “В зависимости от выпавшего на их долю
жребия люди там или надменны, сохраняя былой аристократизм, или раболепны, – расска-
зывал Эйнштейн. – Многие из них обладают определенным изяществом”19.
Из университетского офиса Эйнштейна открывался вид на парк с тенистыми дере-
вьями и ухоженными цветниками. По утрам он заполнялся людьми, в основном женщинами,
У. Айзексон. «Эйнштейн. Его жизнь и его Вселенная»
149
а днем – в основном мужчинами. Эйнштейн заметил, что некоторые шли в одиночестве, как
будто в глубокой задумчивости, а другие собирались в группы, оживленно споря. В конце
концов Эйнштейн спросил, что это за парк, и ему сказали, что это парк психиатрической
больницы. Эйнштейн показал парк своему другу Филиппу Франку и заметил глубокомыс-
ленно: “Сумасшедшие – это те, кто не занимается квантовой теорией”20.
В Праге Эйнштейны познакомились с Бертой Фантой – всесторонне образованной
женщиной, которая устроила в своем доме литературно-музыкальный салон для еврейской
интеллигенции Праги. Эйнштейн был для нее идеальной находкой: восходящая звезда в
науке, готовая в зависимости от ситуации с равным удовольствием играть на скрипке и
обсуждать Юма и Канта. Среди других завсегдатаев салона были, например, молодой писа-
тель Франц Кафка и его друг Макс Брод.
В своей книге “Искупление Тихо Браге” Брод, по всей вероятности, использовал (хотя
иногда он и отрицал это) Эйнштейна в качестве прототипа Иоганна Кеплера – гениального
астронома, бывшего в 1600 году помощником Браге в Праге. Герой романа Брода Кеплер
всегда был готов отринуть традиционные представления. Он был полностью сосредоточен
на своей научной работе, а в частной жизни защищался от “помрачения ума чувствами”
своей замкнутостью и погруженностью в себя. “У него не было сердца, и следовательно,
ничто в мире его не страшило, – писал Брод, – он не был способен на эмоции или любовь”.
Когда роман вышел, коллега Вальтер Нернст сказал Эйнштейну: “Кеплер – это вы”21.
Не совсем. Эйнштейна иногда изображали одиночкой, однако, вернувшись в Цюрих и
Берн, он стал заводить новые близкие дружеские отношения и связи, в основном с другими
философами и учеными. Одним из таких друзей был Пауль Эренфест – молодой физик из
Вены еврейского происхождения, который преподавал в Петербургском университете, но,
почувствовав, что из-за его происхождения у него там нет возможностей профессиональ-
ного роста, в начале 1912 года отправился в поездку по Европе в поисках новой работы. По
дороге в Прагу он написал письмо Эйнштейну, с которым ранее уже обменивался письмами
по поводу гравитации и излучения, и Эйнштейн откликнулся: “Если бы вы остановились у
меня, тогда мы могли бы с большой пользой использовать время”22.
И вот в одну дождливую февральскую пятницу Эренфест прибыл на вокзал, где его
встречал Эйнштейн, пыхтящий сигарой, и его жена. Потом они все пошли в кафе, где для
начала обсудили сравнительные достоинства больших городов Европы. Когда Марич поки-
нула их, речь зашла о науке, в частности о статистической механике, после чего они пошли в
рабочий кабинет Эйнштейна и продолжили разговор там. В своем дневнике, который Эрен-
фест вел в течение семи дней, проведенных им в Праге, он записал: “По дороге в универси-
тет состоялась первая дискуссия обо всем”.
Эренфест был тихим закомплексованным человеком, но его открытость для дружбы и
любовь к физике облегчили установление дружеских отношений с Эйнштейном23. Казалось,
что они оба жаждут поспорить о науке, и Эйнштейн позже сказал, что “в течение несколь-
ких часов мы стали друзьями, как будто природа создала нас друг для друга”. Их острые
дискуссии продолжились на следующий день, и Эйнштейн рассказал Эренфесту о своих
усилиях по обобщению специальной теории относительности. В воскресенье вечером они
слегка отдохнули за Брамсом, причем Эренфест исполнял партию фортепиано, а Эйнштейн
– скрипки, а семилетний Ганс Альберт пел. “Да, мы будем друзьями, – написал Эренфест в
своем дневнике в тот вечер, – чему я ужасно рад”24.
Эйнштейн, уже думая об отъезде из Праги, предложил Эренфеста в качестве возмож-
ного преемника и очень сетовал, что тот “категорически отказывается признавать какую-
У. Айзексон. «Эйнштейн. Его жизнь и его Вселенная»
150
либо религиозную принадлежность” 37. В отличие от Эйнштейна, который был готов идти на
уступки и писать в своих официальных анкетах, что он иудей, Эренфест отказался от иуда-
изма и не хотел притворяться верующим. “Ваше упрямое нежелание признать какую-либо
религиозную принадлежность очень расстроило меня, – написал ему Эйнштейн в апреле. –
Сделайте это ради своих детей. В конце концов, после того как вы станете здесь профессо-
ром, вы сможете вернуться к своей странной идее фикс”25.
В конечном итоге дело счастливо разрешилось, когда Эренфест принял предложение
(которое ранее получил и Эйнштейн, но отклонил его), занять место уважаемого Лоренца,
который решил отказаться от работы на полной ставке в университете Лейдена. Эйнштейн
был рад, поскольку это означало, что теперь в Лейдене у него будет двое друзей, которых
он сможет регулярно навещать. Лейден стал для Эйнштейна почти вторым академическим
домом и отдушиной, позволявшей отдохнуть от гнетущей атмосферы, возникшей позже в
Берлине. Почти каждый год в течение следующих двух десятилетий, до 1933 года, пока
Эренфест не покончит жизнь самоубийством, а Эйнштейн не переедет в Америку, Эйнштейн
будет регулярно приезжать к нему и Лоренцу в сам Лейден или на ближайшие к нему мор-
ские курорты26.
37
С уважением, Морозов Валерий Борисович

Аватара пользователя
morozov
Сообщения: 32093
Зарегистрирован: Вт май 17, 2005 18:44
Откуда: с Уралу
Контактная информация:

Re: Эйнштейн. Его жизнь и его Вселенная

Номер сообщения:#50   morozov » Ср янв 23, 2019 1:12

Появление Эльзы

Пока Эйнштейн разъезжал по Европе, выступая с речами и греясь в лучах своей расту-
щей известности, его жена оставалась в Праге – городе, который ненавидела, – и грустила о
том, что не вошла в круг ученых, чего когда-то упорно добивалась. “Я хотела бы быть там, и
послушать немного, и увидеть всех этих прекрасных людей, – писала она ему в октябре 1911
года после одного из его докладов, – мы так давно не виделись, что мне интересно, узнаешь
ли ты меня”. Она подписалась: “Deine Alte D” – “твоя старая Д.”, как будто она была все
еще его Долли, хотя и немного постаревшей36.
Обстоятельства жизни в сочетании с врожденной предрасположенностью к депрес-
сиям, возможно, сделали ее мрачной и даже подавленной. Когда Филипп Франк впервые
встретил ее в Праге, он решил, что она похожа на шизофреничку. Эйнштейн согласился и
позже сказал коллеге, что ее мрачность “несомненно, происходит от генетической предрас-
положенности к шизофрении, передавшейся ей по материнской линии”37.
Таким образом, во время пасхальных каникул 1912 года, когда Эйнштейн отправился
в Берлин один, его брак в очередной раз находился под угрозой. В Берлине он заново сбли-
зился со своей двоюродной сестрой старше его на три года, с которой они были дружны
когда-то в детстве.
Эльза Эйнштейн 40 была дочерью Рудольфа (“богатого дяди”) Эйнштейна и Фанни Кох-
Эйнштейн и кузиной Эйнштейна с обеих сторон. Ее отец приходился двоюродным братом
отцу Эйнштейна Герману и помогал деньгами его бизнесу. А ее мать была сестрой матери
Эйнштейна, Паулины (то есть Эльза и Альберт были двоюродными братом и сестрой). После
смерти Германа Паулина переехала на несколько лет к Рудольфу и Фанни Эйнштейнам и
помогала им по хозяйству.
В детском возрасте Альберт и Эльза играли вдвоем в доме родителей Альберта в Мюн-
хене, и даже впервые в оперу их повели вместе38. С тех пор Эльза побывала замужем, разве-
лась и теперь, в возрасте тридцати шести лет, жила одна с двумя дочерьми – Марго и Ильзой
– в том же доме, что и ее родители.
Эльза и жена Эйнштейна были совершенно не похожи. Милева Марич была закомплек-
сованной чужестранкой и интеллектуалкой, а Эльза – полной ей противоположностью: она
была красива в общепринятом смысле, выросла в той же стране и среде, любила тяжелые
немецкие блюда и шоколад, из-за которых, похоже, и выглядела как пышнотелая матрона.
Лицом она была похожа на двоюродного брата, и это сходство стало даже больше бросаться
в глаза, когда они стали старше39.
Эйнштейн искал новых увлечений и сначала затеял флирт с сестрой Эльзы. Но к концу
своего пасхального визита он остановился на Эльзе, которая олицетворяла уют и заботу –
как раз то, в чем он в тот момент он нуждался. По-видимому, он тогда не искал страстных
романтических отношений, ему нужны были только поддержка и забота.
И Эльза, преклонявшаяся перед своим кузеном, готова была ему их оказать. Когда он
вернулся в Прагу, она сразу написала ему письмо и отправила не на домашний, а на рабочий
адрес и предложила способ переписки, который бы позволил сохранить ее в тайне. “Как
мило с твоей стороны поступиться своей гордостью и согласиться общаться со мной таким
образом, – ответил он. – Я не смею даже начать говорить тебе, как я влюбился в тебя в
40 При рождении она была Эльзой Эйнштейн, во время краткого пребывания замужем за берлинским купцом – Эльзой
Левенталь, а потом опять стала Эльзой Эйнштейн – еще до того, как они с Альбертом Эйнштейном поженились. Для
ясности я буду везде называть ее Эльзой. – Прим. авт.
У. Айзексон. «Эйнштейн. Его жизнь и его Вселенная»
155
эти несколько дней”. Она попросила его уничтожить ее письма, что он и сделал. Сама она,
однако, хранила его ответные письма всю свою жизнь в перевязанной папке, которую позже
надписала: “Самые красивые письма из лучших времен”40.
Эйнштейн извинился за свой флирт с ее сестрой Паулой. “Мне трудно понять, как я
мог влюбиться в нее, – писал он, – но на самом деле это объяснимо. Она была молоденькой,
уступчивой девочкой”.
Десять лет назад, когда Эйнштейн писал любовные письма Марич, в которых восхва-
лял свой утонченно-богемный подход к жизни, он, скорее всего, зачислил бы своих родствен-
ников, включая Эльзу, в категорию “буржуазных обывателей”. А теперь в письмах, почти
таких же эмоциональных, как письма к Марич, он признавался Эльзе в своей новой страсти.
“Я должен кого-то любить, иначе жизнь становится убогой, – писал он, – и этот кто-то – ты”.
Она знала, как заставить его защищаться, – дразнила его тем, что он “подкаблучник”.
Как она, возможно, и рассчитывала, Эйнштейн стал протестовать и уверять ее в обратном.
“Не думай обо мне так, – писал он, – я уверяю тебя, что считаю себя совершенно самостоя-
тельным мужчиной. Возможно, я когда-нибудь смогу это тебе доказать”.
Вдохновленный новым романом и перспективой работы в мировой столице теорети-
ческой физики, Эйнштейн захотел переехать в Берлин. Он признается Эльзе: “Шансы на
получение предложения из Берлина, увы, небольшие”. Но во время этого своего визита он
сделал все возможное, чтобы когда-нибудь в будущем его шансы на получение этой позиции
возросли. В своем блокноте он записывал все встречи, которые у него состоялись с важными
академическими руководителями, включая таких ученых, как Фриц Габер, Вальтер Нернст
и Эмиль Варбург41.
Сын Эйнштейна Ганс Альберт позднее вспоминал, что он замечал, как брак его роди-
телей стал разваливаться сразу после его восьмого дня рождения весной 1912 года. Но после
возвращения в Прагу из Берлина Эйнштейна, казалось, охватили сомнения по поводу его
отношений с кузиной. В двух своих письмах он пытался порвать с ней: “Если мы поддадимся
нашему взаимному влечению, это все только запутает, и на нас обрушатся несчастья”.
Позднее в том же месяце он постарался выразиться еще определеннее: “Если мы сбли-
зимся, для нас обоих, а также для других это будет плохо. Итак, я пишу тебе сегодня в послед-
ний раз и смиряюсь с неизбежным, и ты должна сделать то же самое. Ты поймешь, что не
жестокосердие и не отсутствие чувства заставляет меня так говорить, потому что ты знаешь,
что я, как и ты, несу свой крест без надежды”42.
Но Эйнштейн и Марич сходились в одном: жизнь в немецкой общине Праги, состо-
явшей в основном из представителей среднего класса, стала непереносимой. “Эти люди
лишены естественных чувств, – писал он Бессо, – в них есть особая смесь снобизма и
подобострастия, и они не испытывают никакой доброжелательности по отношению к своим
собратьям”. Вода была непригодной для питья, в воздухе летала сажа, а показная роскошь
соседствовала с нищетой на улицах. Но что задевало Эйнштейна больше всего, так это искус-
ственные межклассовые барьеры. “Когда я пришел в институт, – поражался он, – угодливый
человек, от которого пахло алкоголем, поклонился и сказал о себе: “Ваш покорный слуга””43.
Марич беспокоилась о том, что плохая вода, молоко и воздух повредят здоровью их
младшего сына – Эдуарда. Тот потерял аппетит и плохо спал. Кроме того, уже стало ясно, что
ее муж интересовался больше наукой, чем семьей. “Он неустанно работает над своими про-
блемами, можно сказать, что он живет только ими, – писала она своей подруге Элен Савич, –
и я с некоторым стыдом должна признаться, что мы не так важны для него и занимаем лишь
второе место”44.
Итак, Эйнштейн и его жена решили вернуться в то единственное место, где, как они
надеялись, их отношения могут восстановиться.
С уважением, Морозов Валерий Борисович

Аватара пользователя
morozov
Сообщения: 32093
Зарегистрирован: Вт май 17, 2005 18:44
Откуда: с Уралу
Контактная информация:

Re: Эйнштейн. Его жизнь и его Вселенная

Номер сообщения:#51   morozov » Пт янв 25, 2019 12:02

Цюрих, 1912 год

Цюрихский политехникум был для Эйнштейна и Марич особым местом, где они были
счастливы и вдвоем читали одни и те же книги, ощущая душевное родство. В июне 1911
года Политехникум получил статус полного университета с правом предоставления ученых
степеней и стал называться Eidgenossische Technische Hoch-Schule (ETH), или Швейцарским
федеральным технологическим институтом. К тому времени, то есть к своим тридцати двум
годам, Эйнштейн уже был довольно известным ученым в области теоретической физики, и
его кандидатура была самым простым и естественным вариантом при выборе на открывши-
еся там новые профессорские вакансии.
Такая возможность годом ранее уже обсуждалась. Перед отъездом в Прагу Эйнштейн
заключил соглашение с чиновниками в Цюрихе. Голландскому профессору, пытавшемуся
тогда завлечь его в Утрехт, он рассказал: “Я обещал им [руководству Политехникума] устно,
что посоветуюсь с ними, прежде чем принять предложение откуда-то еще, чтобы админи-
страция Политехникума также могла сделать мне предложение, если посчитает нужным”45.
К ноябрю 1911 года такое предложение из Цюриха Эйнштейн получил – или по край-
ней мере думал, что получил, – и в результате отказался от предложения поехать в Утрехт. Но
вопрос оказался не окончательно решенным, поскольку у некоторых чиновников, ведавших
образованием в Цюрихе, возникли возражения. Они утверждали, что профессор в области
теоретической физики был непозволительной “роскошью”, поскольку для него не было не
только лаборатории, но и места для ее размещения, кроме того, сам Эйнштейн был не слиш-
ком хорошим преподавателем.
Генрих Цангер – давний цюрихский друг, занимавшийся исследованиями в области
медицины, выступил в защиту Эйнштейна, написав в письме одному из высших чинов, что
“настоящий физик-теоретик в наши дни необходим”. Он также отметил, что теоретик Эйн-
штейн “не нуждается в лаборатории”. Что касается преподавательских талантов Эйнштейна,
Цангер описал их детально и точно:
“Он не является хорошим педагогом для умственно ленивых господ,
которые просто хотят записать конспект лекции, а потом заучить его наизусть
к экзамену. Он действительно не лучший оратор, но любой желающий
по-настоящему научиться тому, как честно работать над своими идеями
в физике, понимать глубинный смысл проблем, тщательно исследовать
все допущения и видеть все ловушки и препятствия на этом пути,
посчитает Эйнштейна первоклассным преподавателем, потому что все это
он объясняет в своих лекциях, и они заставляют аудиторию думать”46.
Цангер написал Эйнштейну, выражая свое возмущение колебаниями цюрихских
чиновников, на что Эйнштейн ответил: “Уважаемые граждане Цюриха могут поцеловать
меня в… [многоточие в оригинале письма]”. Он попросил Цангера не заниматься больше
этим делом: “Оставьте Политехникум41 на волю Божью”47.
Эйнштейн, однако, решил не бросать дело, а вместо этого слегка пошантажировать
Политехникум. Руководство Университета Утрехта как раз собиралось предложить вакант-
ное место другому ученому – Петеру Дебаю, но Эйнштейн попросил их повременить. Он
объяснил, что первоначально казалось, что Цюрихский политехникум очень хотел заполу-
чить его, но это было сказано в спешке, когда там опасались, что он поедет в Утрехт. “Я обра-
41 Хотя Политехникум и был переименован, Эйнштейн продолжал называть его Политехникумом (Politechnikum), и я
для ясности буду называть его так же. – Прим. авт.
У. Айзексон. «Эйнштейн. Его жизнь и его Вселенная»
157
щаюсь к вам со странной просьбой, – написал он, – если они сейчас узнают, что в Утрехте
собираются в ближайшее время пригласить Дебая, то потеряют сразу свой кураж и будут
держать меня в напряжении до бесконечности. Поэтому я прошу вас потянуть немного с
официальным предложением Дебаю”48.
Довольно странно, что Эйнштейну понадобились рекомендательные письма, чтобы
получить должность в собственной альма-матер. Мария Кюри написала одно такое письмо,
в котором отметила: В Брюсселе, где я присутствовала на научной конференции, в которой
участвовал также г-н Эйнштейн, я смогла восхититься ясностью его интеллекта, его инфор-
мированностью и глубиной его знаний”49.
Занятно, что второе основное рекомендательное письмо пришло от Анри Пуанкаре –
человека, который чуть было не сформулировал специальную теорию относительности до
Эйнштейна, но так до конца и не принял ее. Он написал, что Эйнштейн обладает “один из
самых оригинальных умов из всех, что я когда-либо встречал”. Особенно проницательным
выглядит его описание способности Эйнштейна совершать радикальные концептуальные
скачки – качество, которого самому Пуанкаре не хватало: “Больше всего меня восхищает
легкость, с которой он берет на вооружение новые концепции. Он не держится за классиче-
ские принципы, а если перед ним возникает физическая проблема, быстро рисует в вообра-
жении все варианты ее решения”. Пуанкаре, однако, не мог не поддаться искушению и доба-
вил, возможно, имея в виду теорию относительности, что все теории Эйнштейна не могли
быть правильными: “Поскольку он ведет поиски во всех направлениях, следует ожидать, что
большинство путей, на которые он вступает, ведут в тупик”50.
Вскоре выяснилось, что уловка Эйнштейна удалась. Он вернулся в Цюрих в июле 1912
года, поблагодарил Цангера за то, что тот помог ему победить “несмотря ни на что”, и заме-
тил: “Я чрезвычайно рад, что мы снова будем вместе”. Марич тоже радовалась. Она надея-
лась, что возвращение поможет ей сохранить и рассудок, и брак. Даже дети казались счаст-
ливыми, уезжая из Праги в город, где родились. Эйнштейн излил эту всеобщую радость в
открытке другим друзьям: “Все страшно радуются – и мы, старики, и двое медвежат”51.
Его уход из Немецкого университета вызвал некоторые слухи в Праге. В газетных
статьях делались предположения, что сыграли свою роль антисемитские настроения. Эйн-
штейн был вынужден выступить с публичным заявлением. “Несмотря на все предположе-
ния, – сказал он, – я не чувствовал и не заметил каких-либо религиозных предубеждений”.
Назначение Филиппа Франка, еврея, в качестве его преемника, добавил он, подтвердило, что
“такие соображения” не являлись основной проблемой52.
Жизнь в Цюрихе должна была сложиться замечательно. Эйнштейны смогли позво-
лить себе снять современную шестикомнатную квартиру с замечательным видом. Они опять
жили поблизости от друзей, таких как Цангер и Гроссман, даже одним врагом стало меньше:
“Свирепый Вебер умер, что очень приятно для меня лично”. Это Эйнштейн написал о руко-
водителе своей дипломной работы, профессоре физики и главном враге Генрихе Вебере53.
Опять в доме профессора математики Адольфа Гурвица устраивались музыкальные
вечера. Исполняли не только обожаемого Эйнштейном Моцарта, но и Шумана, которого
любила Марич. Обычно в воскресенье после обеда прибывал Эйнштейн с женой и двумя
маленькими мальчиками и с порога объявлял: “Вот и прибыл весь эйнштейновский курят-
ник”.
Хотя они опять оказались в кругу друзей и развлечений было предостаточно, депрессия
Марич продолжила углубляться, а ее здоровье – ухудшаться. У нее развился ревматизм, и из-
за него ей стало трудно выходить на улицу, особенно когда зимой улицы обледеневали. Она
реже появлялась на концертах у Гурвица, но, когда все-таки появлялась, ее уныние станови-
лось все более заметным. В феврале 1913 года, чтобы заманить ее, семья Гурвица заплани-
У. Айзексон. «Эйнштейн. Его жизнь и его Вселенная»
158
ровала вечер, на котором исполнялся только Шуман. Она пришла, но была, казалось, изму-
чена болью, как душевной, так и физической54.
Достаточно было какой-то мелочи, которая разрушила бы эту и без того эту нестабиль-
ную семейную ситуацию. И этой мелочью оказалось письмо, которое после почти годового
молчания Эльза Эйнштейн прислала своему кузену.
В мае предыдущего года Эйнштейн, хотя и объявил ей, что написал “в последний
раз”, тем не менее дал ей адрес своего будущего нового кабинета в Цюрихе. И теперь Эльза
решила послать ему поздравление с его тридцать четвертым днем рождения и добавила две
просьбы: послать его фотографию и порекомендовать хорошую книгу по теории относи-
тельности, которую она могла бы почитать. Она знала, как подлизаться к нему55.
“Такой книги по теории относительности, которая была бы понятна непрофессионалу,
нет, – ответил он. – Но для чего тебе теория относительности? Если ты когда-нибудь будешь
в Цюрихе, мы сможем славно прогуляться (без моей жены, которая, к сожалению, очень рев-
нива), и я расскажу тебе обо всех тех любопытных вещах, которые я открыл”. Но он пошел и
чуть дальше. Он спросил, не лучше ли было бы лично встретиться вместо того, чтобы посы-
лать фотографию. “Если ты хочешь, чтобы я почувствовал себя по-настоящему счастливым,
устрой так, чтобы как-нибудь приехать сюда и провести здесь несколько дней”56.
Через несколько дней он написал снова – сообщил о том, что поручил фотографу
послать ей фотографию, и рассказал, что работал над обобщением своей теории относитель-
ности, и это было утомительно. Как и годом ранее, он жаловался на жизнь с Марич: “Я бы
многое дал, чтобы только провести несколько дней с тобой, но без моего креста!” Он спро-
сил Эльзу, не будет ли она в Берлине позже тем летом. “Я хотел бы приехать на короткое
время”57.
Поэтому неудивительно, что, когда несколько месяцев спустя – ii июля 1913 года – в
Цюрих приехали два научных светила из Берлина, Макс Планк и Вальтер Нернст, Эйнштейн
был уже открыт к предложениям. Под впечатлением от доклада Эйнштейна на Сольвеевском
конгрессе в 1911 году они постарались склонить своих коллег к тому, чтобы заманить его
в Берлин.
Предложение, которое они, прибыв со своими женами ночным поездом из Берлина,
привезли с собой, состояло из трех заманчивых пунктов: Эйнштейн будет избран в Прус-
скую академию наук, чего он давно хотел и что подразумевало большую стипендию, кроме
того, он станет директором нового физического института и профессором Берлинского уни-
верситета. Пакет предложений сулил много денег и не так много обязанностей, как это могло
показаться на первый взгляд. Планк и Нернст дали понять, что у Эйнштейна не будет ни
большой учебной нагрузки в университете, ни административных обязанностей в институте.
И хотя он в очередной раз должен будет принять немецкое гражданство, он сможет также
оставить и свое швейцарское.
Визитеры изложили эти предложения в ходе долгой беседы, состоявшейся в осве-
щенном солнцем кабинете Эйнштейна в Политехникуме. Он ответил, что должен взять
несколько часов на размышление, хотя, вполне вероятно, сам уже решил, что примет пред-
ложение. После этого Планк и Нернст с женами отправились на фуникулере на одну из близ-
лежащих гор. Решив устроить из этих переговоров веселое представление, Эйнштейн ска-
зал им, что по их возвращении на конечную станцию он подаст им знак. Если он надумает
отказаться, то будет держать белую розу, а если решится принять его – красную (в некото-
рых рассказах ее заменяет белый носовой платок). Сойдя с фуникулера, они обрадовались,
увидев, что он принял предложение58.
Это означало, что Эйнштейн станет к своим тридцати четырем годам самым моло-
дым членом Прусской академии. Но для этого Планку сначала пришлось побороться за его
У. Айзексон. «Эйнштейн. Его жизнь и его Вселенная»
159
избрание. Он написал письмо, подписанное также Нернстом и другими учеными, в котором
содержалось запоминающееся, но неверное суждение, приведенное выше, о том, что “он
мог иногда ошибаться в своих рассуждениях, как, например, в гипотезе с квантами света”.
Но в остальном письмо было полно неумеренных восхвалений его многочисленных
научных достижений: “Вряд ли среди тяжелейших проблем, которыми богата современная
физика, найдется та, в которую Эйнштейн не внес заметного вклада”59.
Эйнштейн понял, что его берлинские гости пошли на риск. Они заманивали его не из-
за его педагогического мастерства (поскольку он не должен был преподавать) и не из-за его
административных способностей. И хотя он уже опубликовал основные принципы и статьи,
в которых он описывал свои усилия по обобщению специальной теории относительности,
было неясно, увенчаются ли успехом его усилия. “Немцы делают ставки на меня как на
курицу-медалистку, – сказал он однажды другу, когда они шли с вечеринки, – но я не уверен,
что все еще могу откладывать яйца”60.
Эйнштейн тоже рисковал. В Цюрихе у него было безопасное и хорошо оплачиваемое
место работы и общество, которое он, его жена и вся его семья любили. Швейцарцы были
ему по душе. Его жене, как и всем славянам, были отвратительны разного рода проявления
тевтонского духа, и у него самого с детства сохранилась неприязнь к парадам в прусском
стиле и германской упертости. Только желание понежиться в лучах славы в мировой столице
науки могло заставить его решиться на такой шаг.
Эйнштейн нашел эту перспективу захватывающей и немного забавной. “Я собираюсь
приехать в Берлин в качестве академика, то есть человека без каких-либо обязательств, ско-
рее в качестве живой мумии, – так описывал он ситуацию своему коллеге-физику Якобу
Лаубу, – я уже с нетерпением жду и готовлюсь к этой трудной карьере!”61. Эренфесту он
признался: “Я согласился на эту странную синекуру, поскольку чтение лекций мне стало
действовать на нервы”62. Однако достопочтенному Хендрику Лоренцу в Голландию Эйн-
штейн пишет более серьезное письмо с объяснением своего решения: “Я не смог удержаться
от искушения принять это предложение, освобождающее меня от всяких обязанностей, –
теперь я свободно смогу предаваться размышлениям” 4263.
Была, конечно, еще одна причина, которая сделала это предложение столь заманчивым:
возможность находиться рядом со своей кузиной и новой любовью – Эльзой. Как он позже
признался своему другу Цангеру, “как ты понимаешь, она была главной причиной моего
отъезда в Берлин”64.
В тот самый вечер, когда Планк и Нернст покинули Цюрих, Эйнштейн написал Эльзе
возбужденное письмо с описанием предложенной ему “огромной чести”. “Самое позднее
следующей весной я навсегда приеду в Берлин, – ликовал он, – я уже радуюсь тому, как
замечательно мы будем проводить время вместе!”
На следующей неделе он послал еще две такие записки. В первой он писал: “Я радуюсь
при мысли, что скоро приеду к тебе”. И несколько дней спустя: “Теперь мы будем вместе и
будем радовать друг друга!” Невозможно узнать наверняка, какой относительный вес имеет
каждый из факторов, завлекших его в Берлин: лучшее в мире научное сообщество, слава и
синекура, которую ему пообещали, или возможность быть рядом с Эльзой. Во всяком случае,
ей он говорил, что именно она – самая главная причина. “Я с нетерпением жду приезда в
Берлин – в основном потому, что не могу дождаться встречи с тобой”65.
Эльза даже фактически попыталась помочь ему получить это предложение. Ранее по
собственной инициативе она зашла к Фрицу Габеру, возглавлявшему Институт химии кай-
42 Пайс А. Научная деятельность и жизнь Альберта Эйнштейна. М., 1989. Пер. с англ. В. и О. Мацарских.
У. Айзексон. «Эйнштейн. Его жизнь и его Вселенная»
160
зера Вильгельма в Берлине, и дала понять, что ее двоюродный брат, возможно, принял бы
предложение работы в Берлине. Когда Эйнштейн узнал про вмешательство Эльзы, он изу-
мился: “Габер знает, с кем имеет дело. Он знает, как ценно влияние дружбы двоюродной
сестры… Беззаботность, с которой ты заглянула к Габеру, – в этом вся простодушная Эльза.
Ты советовались с кем-нибудь об этом или обратилась только к своему озорному сердцу?
Если бы только я мог увидеть это!” 66
Еще до того, как Эйнштейн переехал в Берлин, их с Эльзой переписка уже стала похожа
на переписку супружеской пары. Она беспокоилась, не перетрудился ли он, и послала ему
длинное письмо с рекомендациями делать больше физических упражнений, отдыхать и при-
держиваться диеты. Он ответил, что планировал “дымить как паровоз, работать как лошадь,
есть не задумываясь и отправляться на прогулку только в по-настоящему приятной компа-
нии”.
Однако он дал ей ясно понять, чтобы она не ждала, что он откажется от своей жены:
“Мы прекрасно сможем быть счастливы друг с другом и без того, чтобы причинять ей
боль”67.
И в самом деле, даже несмотря на шквал любовных писем Эльзе, Эйнштейн все еще
пытался быть хорошим семьянином. В августе 1913 года он во время отпуска решил органи-
зовать поход и взять с собой жену и двух сыновей, а также Марию Кюри с ее двумя дочерьми.
План состоял в том, чтобы пройти через альпийский перевал на юго-востоке Швейцарии и
добраться до озера Комо, где они с Марич пережили свои самые страстные и романтичные
моменты двенадцать лет назад.
Как выяснилось, болезненный Эдуард не мог отправиться в поход, и Марич задержа-
лась на несколько дней, чтобы пристроить его к друзьям. Она присоединилась к группе,
когда та уже подходила к озеру Комо. Во время похода Кюри экзаменовала Эйнштейна, прося
называть все вершины по пути. Они обсуждали и науку, особенно когда дети убегали впе-
ред. В какой-то момент Эйнштейн вдруг остановился, схватил Кюри за руку и воскликнул,
объясняя свои идеи об эквивалентности гравитации и ускорения: “Понимаете, мне нужно
знать точно, что происходит с пассажирами в лифте, когда он падает в пустоте”. Как вспоми-
нала позже дочь Кюри, “такая трогательная увлеченность жутко насмешила младшее поко-
ление”68.
Затем Эйнштейн проводил Марич с детьми к ее семье в Нови-Сад, где в его приго-
роде – Каче – у них имелся летний домик. В последнее воскресенье, проведенное в Сербии,
Марич, не посоветовавшись с мужем, повела детей в церковь и окрестила их. Ганс Альберт
вспоминал позже красивое пение и то, как его брат Эдуард, которому было только три года,
шалил. Что касается их отца, он, когда позже узнал об этом, казался ошеломленным, но не
потерявшим оптимизма. С Гурвицем он поделился новостью: “Вы знаете, что произошло?
Они стали христианами. Ну да мне это безразлично”69.
Однако за кажущейся семейной гармонией скрывался распад брака. После поездки
Эйнштейн в Сербию с остановкой в Вене, где он сделал свой ежегодный доклад на конфе-
ренции немецко-говорящих физиков, один отправился в Берлин. Там он воссоединился с
Эльзой. Ей он сказал: “Теперь у меня есть кто-то, о ком я могу думать с чистым восторгом
и ради кого я могу жить”70.
В дальнейшем темой их писем друг другу стало обсуждение домашней кухни Эльзы.
В своих письмах она щедро изливала на него сердечную материнскую заботу. Их переписка,
как и их отношения, составляла разительный контраст с тем, что происходило между Эйн-
штейном и Марич десяток лет назад. Он и Эльза обычно писали друг другу о вещах, свя-
занных с домашним комфортом, – о еде, душевном спокойствии, гигиене, симпатиях, а не о
романтическом блаженстве и поцелуях или тайнах души и озарениях разума.
У. Айзексон. «Эйнштейн. Его жизнь и его Вселенная»
161
Несмотря на такие приземленные заботы, Эйнштейну все еще казалось, что их отно-
шения могут не стать обывательскими. “Как хорошо было бы, если бы один из этих дней мы
могли бы провести в богемной обстановке, – писал он, – ты понятия не имеешь, насколько
очаровательной может быть такая жизнь – без больших запросов и претензий!”71 Когда
Эльза подарила ему щетку для волос, он сначала принялся ухаживать за волосами и гордился
переменами в своей внешности, но вскоре опять принял свой привычный неряшливый вид и
сказал ей, лишь наполовину в шутку, что это потому, что он защищается этим от мещанства
и буржуазности. Те же слова он говорил и Марич, но более искренне.
Эльза хотела не только приручить Эйнштейна, но и выйти за него замуж. Даже прежде,
чем он переехал в Берлин, она в письмах просила его развестись с Марич. Ее борьба за Эйн-
штейна продолжалась долгие годы, пока она наконец не выиграла эту битву. Но тогда Эйн-
штейн еще не сдался. “Ты думаешь, – спрашивал он ее, – что легко получить развод, если у
человека нет никаких доказательств вины партнера?” Она должна знать, что практически с
сентября они с Марич живут раздельно, даже если он не собирается разводиться с ней. “Я
отношусь к своей жене как к работнику, которого не могу уволить. У меня есть собственная
спальня, и я избегаю оставаться с ней наедине”. Эльза расстраивалась, что Эйнштейн не
хочет жениться на ней, и беспокоилась, что незаконные отношения с ним повредят репута-
ции ее дочерей, но Эйнштейн настаивал, что такой выход – лучший72.
Понятно, что Марич была подавлена перспективой переезда в Берлин. Там ей при-
шлось бы общаться с матерью Эйнштейна, которая никогда не любила ее, и с его двоюродной
сестрой, которую она не без основания заподозрила в соперничестве. Кроме того, в Берлине
к славянам зачастую относились даже менее терпимо, чем к евреям. “Моя жена постоянно
жалуется мне на Берлин, кроме того, она боится родственников, – писал Эйнштейн Эльзе. –
В каком-то смысле она права”. В другом письме он заметил, что Марич боится ее, и добавил:
“Надеюсь, вполне обоснованно!”73
И в самом деле, к этому моменту все его женщины: мать, сестра, жена и кузина – вое-
вали друг с другом. Перед Рождеством 1913 года обнаружилось, что сражение Эйнштейна
за обобщение теории относительности, кроме всего прочего, помогало избежать семейных
неурядиц. В результате родилась еще одна красивая формулировка закона о том, как наука
может спасти от чисто личных проблем: “Любовь к науке в этих условиях расцветает, – напи-
сал он Эльзе, – поскольку она помогает мне воспарить из юдоли слез в атмосферу покоя”74.
Когда весной 1914 года близился переезд семьи в Берлин, Эдуард слег с ушной инфек-
цией, и Марич пришлось отвезти его на альпийский курорт, чтобы подлечить. Эйнштейн
написал Эльзе: “В этом есть и свои плюсы”. Он сначала приедет в Берлин один, и “для того,
чтобы насладиться” этой возможностью, он решил пропустить конференцию в Париже и
приехать раньше.
В один из последних вечеров в Цюрихе они с Марич пришли в дом Гурвица на про-
щальный музыкальный вечер, опять посвященный Шуману, для того чтобы еще раз попы-
таться поднять ей настроение. Не удалось. Она весь вечер просидела в углу, ни с кем не
заговаривая75.
С уважением, Морозов Валерий Борисович

Аватара пользователя
morozov
Сообщения: 32093
Зарегистрирован: Вт май 17, 2005 18:44
Откуда: с Уралу
Контактная информация:

Re: Эйнштейн. Его жизнь и его Вселенная

Номер сообщения:#52   morozov » Сб янв 26, 2019 22:20

Теория Entwurf и ведро Ньютона, 1913 год

А пока, в мае 1913 года, отложив уравнения, полученные с помощью математической
стратегии, Эйнштейн и Гроссман подготовили проект альтернативной теории, основанной
скорее на физической стратегии. Уравнения, на которых была построена эта теория, соответ-
ствовали требованиям закона сохранения энергии – импульса и переходили в законы Нью-
тона в слабом статическом поле.
Даже при том, что эти уравнения, похоже, не удовлетворяли поставленному условию
общековариантности, Эйнштейн и Гроссман чувствовали, что это было самое лучшее, что
они могли сделать на тот момент. Название статьи с изложением этой теории отражает ее
предварительный характер: в переводе оно звучит как “Проект обобщенной теории относи-
тельности и теории гравитации”, сокращенно – Entwurf. Это немецкое слово в переводе как
раз и означает “проект, набросок”22.
В течение нескольких месяцев после создания теории Entwurf Эйнштейн чувствовал
одновременно и радость, и опустошенность. “Несколько недель назад я наконец решил про-
блему, – писал он Эльзе, – это смелое обобщение и теории относительности, и теории гра-
витации. Теперь я должен дать себе немного отдохнуть, иначе мне капут”23.
Тем не менее он вскоре начал размышлять над тем, что же он сотворил. И чем больше
он размышлял над своей теорией Entwurf, тем больше понимал, что его уравнение не удо-
влетворяло не только условиям общековариантности, но и просто условиям широкой кова-
риантности. Другими словами, уравнения для наблюдателей в произвольных ускоренных
системах координат могут не всегда совпадать.
Его доверие к теории не укрепилось и после того, как они с его старым другом Мише-
лем Бессо, приехавшим к нему в гости в июне 1913 года, стали анализировать следствия
из теории Entwurf. Они исписали более пятидесяти страниц – каждый из них примерно по
двадцать пять – выкладками, составляющими результаты их размышлений. В этих записях
содержался анализ того, может ли теория Entwurf объяснить некоторые любопытные наблю-
дения по аномалиям в орбите планеты Меркурий24.
С 1840-х годов ученые интересовались небольшим, но необъяснимым изменением
орбиты Меркурия: на протяжении многих лет перигелий Меркурия (перигелий – точка на
эллиптической орбите планеты, в которой планета находится ближе всего к Солнцу) сме-
щался – немного, всего примерно на 43 угловые секунды в течение каждого столетия, – по
сравнению с тем положением, которое должно было получиться из законов Ньютона. Сна-
чала астрономы думали, что Меркурий притягивает какая-то неизвестная планета. Похожие
предположения привели в свое время к открытию Нептуна. Французский астроном, обна-
руживший аномалию в орбите Меркурия, даже подсчитал, где такая планета должна нахо-
диться, и назвал ее Вулканом. Но Вулкана там не оказалось.
Эйнштейн надеялся, что, если гравитационные уравнения поля из его новой теории
относительности применить к Солнцу, они смогут объяснить аномалии орбиты Меркурия.
К сожалению, в результате долгих расчетов и исправления ошибок они с Бессо получили
для отклонения перигелия Меркурия значение, равное 18 угловым секундам за столетие, что
больше чем вдвое отличалось от экспериментального значения. Такое плохое соответствие
убедило Эйнштейна в том, что публиковать расчеты для Меркурия не следует, но не убедило
отказаться от теории Entwurf, по крайней мере пока.
Эйнштейн и Бессо также размышляли над тем, можно ли в уравнениях теории Entwurf
рассматривать вращение как форму относительного движения. Другими словами, пред-
ставьте себе, что наблюдатель вращается и при этом испытывает действие сил инерции. Воз-
У. Айзексон. «Эйнштейн. Его жизнь и его Вселенная»
175
можно ли это считать еще одним случаем относительного движения, то есть отличается ли
вращение наблюдателя от той ситуации, когда он находится в состоянии покоя, а остальная
часть Вселенной вращается вокруг него?
Самый известный мысленный эксперимент на эту тему был описан Ньютоном в тре-
тьем томе Principia. Представьте себе висящее на веревке ведро, которое мы начинаем вра-
щать. Сначала поверхность воды в ведре остается неподвижной и плоской, но вскоре тре-
ние о стенки ведра увлекает воду за собой, и поверхность становится вогнутой. Почему?
Потому что силы инерции выталкивают крутящуюся воду наружу, и она поднимается вверх
по стенкам ведра.
Да, но, если мы подозреваем, что все движение относительно, мы спросим: относи-
тельно чего вращается вода? Не относительно ведра, потому что поверхность воды стано-
вится вогнутой, когда она вращается вместе с ведром, но продолжает вращаться внутри
ведра в течение некоторого времени и тогда, когда оно уже остановилось. Возможно,
вода крутится относительно окружающих тел, создающих гравитационные силы, таких как
Земля?
Но представьте себе, что ведро крутится в далеком космосе, где нет ни силы тяжести,
ни выделенных точек отсчета. Или представьте себе, что оно крутится в пространстве, где,
кроме него, ничего нет. Будут ли все еще действовать силы инерции? Ньютон полагал, что
будут, поскольку ведро вращается относительно абсолютного пространства.
Когда в середине XIX века кумир молодого Эйнштейна Эрнст Мах стал публиковать
свои работы, в них он развенчал понятие абсолютного пространства и стал утверждать, что
инерция существует, потому что вода вращается по отношению к остальной части материи
во Вселенной. На самом деле, говорил он, те же эффекты наблюдались бы, если бы ведро
покоилось, а остальная часть Вселенной вращалась бы вокруг него25.
Эйнштейн надеялся, что этот эффект, названный им “принципом Маха”, будет для
общей теории относительности одним из пробных камней. Он обрадовался, когда, проана-
лизировав уравнения теории Entwurf, пришел к выводу, что они как будто действительно
предсказывали тождественность последствий для случаев, когда ведро вращается относи-
тельно Вселенной и когда оно неподвижно, а остальная часть Вселенной вращается вокруг
него.
По крайней мере, так в тот момент думал Эйнштейн. Они с Бессо сделали ряд очень
сложных расчетов, чтобы проверить, так ли это в действительности. В блокноте Эйнштейн
записал радостное восклицание по поводу, как ему показалось, успешного завершения этих
расчетов: “Значит, это правильно”.
К сожалению, они с Бессо в этой работе сделали несколько ошибок. Спустя два года
Эйнштейн в конце концов обнаружит эти ошибки и поймет, что, к несчастью, теория Entwurf
на самом деле не удовлетворяет принципу Маха50. По всей вероятности, Бессо уже преду-
преждал его, что такое может быть. В записке, которую он написал, видимо, в августе 1913,
Бессо предположил, что “вращательная метрика” на самом деле не является решением урав-
нений поля из теории Entwurf.
Но Эйнштейн, как следует из писем к Бессо, а также к Маху и другим ученым, про-
игнорировал, по крайней мере на тот момент, эти сомнения26. Если эксперименты подтвер-
дят теорию, то “ваши блестящие исследования по основам механики получат великолепное
подтверждение, – написал Эйнштейн Маху через несколько дней после опубликования тео-
рии Entwurf, – поскольку тогда станет ясно, что инерция порождается взаимодействием тел
50 Принцип Маха – утверждение, согласно которому инертные свойства конкретного тела зависят от всех физических
тел во Вселенной. В классической механике инертные свойства каждого тела (например, масса) не зависят от наличия
остальных тел.
У. Айзексон. «Эйнштейн. Его жизнь и его Вселенная»
176
в точном соответствии с вашими комментариями по поводу эксперимента с ведром Нью-
тона”27.
Больше всего беспокоило Эйнштейна в справедливости теории Entwurf то, что ее мате-
матические уравнения не удовлетворяли принципу общековариантности, таким образом,
опровергая его предположение о том, что законы природы одинаковы для наблюдателя, нахо-
дящегося в ускоренном или произвольном движении, и для наблюдателя, движущегося с
постоянной скоростью. “К сожалению, вся теория такая хитрая, что у меня все еще нет пол-
ной уверенности в ней, – писал он в ответ на теплое поздравительном письме от Лоренца, –
сами уравнения гравитации, к сожалению, не удовлетворяют свойствам общей ковариант-
ности”28.
Вскоре он смог убедить себя хотя бы на некоторое время, что это было неизбежно.
Отчасти он сделал это с помощью мысленного эксперимента, который стал называться
“аргумент дырки”29 и который, казалось, позволял предположить, что Святой Грааль – обще-
ковариантность уравнений гравитационного поля – недостижим или по крайней мере физи-
чески неинтересен. “Тот факт, что уравнения гравитации не обладают общековариантно-
стью, сильно беспокоил меня некоторое время, но этого не избежать, – написал он другу. –
Легко показать, что теория с уравнениями, удовлетворяющими свойству общековариантно-
сти не может существовать, если наложить требование, что математически поле полностью
определяется материей”30.
К тому времени очень немногие физики восприняли новую теорию Эйнштейна, а мно-
гие даже считали ее неправильной31. Эйнштейн был доволен уже тем, что, во всяком случае,
тема теории относительности “привлекла должное внимание, – написал он своему другу
Цангеру, – мне нравятся споры. Как пел Фигаро: “Если захочет барин попрыгать, я подыг-
раю гитарой ему”51”32.
Несмотря на все это, Эйнштейн продолжал попытки спасти свой подход, который он
использовал в теории Entwurf. Он смог найти способы, или как минимум думал, что смог,
для достижения достаточной ковариантности уравнений, позволяющих удовлетворить боль-
шинству требований своего принципа эквивалентности гравитации и ускорения. “Мне уда-
лось доказать, что гравитационные уравнения справедливы для произвольно движущейся
системы отсчета, и таким образом, гипотеза об эквивалентности ускорения и гравитацион-
ного поля является абсолютно правильной, – писал он Цангеру в начале 1914 года. – Природа
показывает нам только хвост льва. Но я не сомневаюсь, что хвост принадлежит льву и лев
существует, даже если он не может показаться нам весь сразу. Мы видим из него примерно
столько же, сколько и блоха, сидящая на нем”33.
С уважением, Морозов Валерий Борисович

Аватара пользователя
morozov
Сообщения: 32093
Зарегистрирован: Вт май 17, 2005 18:44
Откуда: с Уралу
Контактная информация:

Re: Эйнштейн. Его жизнь и его Вселенная

Номер сообщения:#53   morozov » Сб фев 02, 2019 12:57

Фрейндлих и затмение 1914 года

Эйнштейн знал один способ развеять общие сомнения. Он часто заканчивал свои ста-
тьи предложениями способов постановки будущих экспериментов, которые могли бы под-
твердить все теоретические результаты, сформулированные в этих статьях. В случае общей
теории относительности он впервые использовал этот аргумент в 1911 году, предложив экс-
периментаторам проверить ее результаты, для чего указал довольно точно, насколько свет
звезды, по его расчетам, будет отклоняться гравитационным полем Солнца.
Как он надеялся, эту величину можно было бы измерить по фотографиям звезд, сде-
ланных в то время, когда свет от них проходит близко от Солнца, и сравнить их положение с
тем, когда свет от них не проходит в непосредственной близости от Солнца, и это позволило
бы определить, будет ли наблюдаться небольшой сдвиг в их положении. Но этот экспери-
мент нужно делать во время солнечного затмения, когда свет звезд не затмевает Солнце и
их можно увидеть.
Так что неудивительно, что, учитывая яростные атаки со стороны коллег и собствен-
ные внутренние сомнения, Эйнштейн был остро заинтересован в результатах наблюдений,
которые планировалось провести в ходе ближайшего полного затмения Солнца 21 августа
1914 года. Это потребовало организации экспедиции в Крым, в Россию, где затмение было
полным.
Эйнштейн так хотел, чтобы его теория была проверена во время затмения, что, когда
показалось, что для такой экспедиции может не найтись денег, он предложил оплатить часть
расходов. Эрвин Фрейндлих, молодой астроном из Берлина, который прочитал работу Эйн-
штейна 1911 года с предсказаниями небольшого искривления лучей света, захотел доказать
его правоту и был готов взять на себя руководство экспедицией. В начале 1912 года Эйн-
штейн написал ему: “Я очень рад, что вы взялись за вопрос об искривлении луча света с
таким большим рвением”. В августе 1913 года он все еще забрасывает астронома вдохновля-
ющими письмами. “Теоретики больше ничего не могут сделать, – писал он. – В этом вопросе
только вы, астрономы, в следующем году можете оказать прямо-таки неоценимую услугу
теоретической физике”34.
В августе 1913 года Фрейндлих женился и решил провести медовый месяц в горах
недалеко от Цюриха в надежде встреться с Эйнштейном. Так и получилось. Когда Фрейнд-
лих в письме Эйнштейну описал свои планы на медовый месяц, тот пригласил его в гости.
Фрейндлих об этом написал своей невесте и заметил: “Это превосходно, потому что это
согласуется с нашими планами”. Об ее реакции на перспективу провести часть своего медо-
вого месяца в обществе физика-теоретика, которого она никогда не встречала, история умал-
чивает. Как вспоминала позже жена Фрейндлиха, когда молодожены вышли на Цюрихском
железнодорожном вокзале, их встречал растрепанный Эйнштейн в большой соломенной
шляпе, а рядом стоял толстенький химик Фриц Габер. Эйнштейн привез всю компанию в
соседний город, где прочитал лекцию, после чего пригласил их на обед. Естественно, он
забыл взять с собой деньги, и помощник, который пришел вместе с ним, под столом сунул
ему банкноту в 100 франков. Большую часть времени Фрейндлих с Эйнштейном обсуждали
гравитацию и искривление лучей света, не прервав дискуссию, даже когда они отправились
на прогулку, оставив новоиспеченную жену Фрейндлиха в одиночестве любоваться пейза-
жем35.
Во время чтения Эйнштейном той самой лекции, которая была посвящена общей тео-
рии относительности, он представил Фрейндлиха аудитории и назвал его “человеком, кото-
рый будет проверять теорию в следующем году”. Однако оставалась одна проблема: нужно
У. Айзексон. «Эйнштейн. Его жизнь и его Вселенная»
178
было найти деньги на экспедицию. Как раз в это время Планк и другие ученые пытались
заманить Эйнштейна из Цюриха в Берлин, обещая сделать его членом Прусской академии,
и Эйнштейн использовал ситуацию, написав Планку и предложив ему профинансировать
экспедицию Фрейндлиха для проверки теории.
На самом деле в тот день, когда Эйнштейн официально принял предложение занять
пост в Берлине и был избран в Академию – 7 декабря 1913 года, – он написал Фрейндлиху
письмо с предложением воспользоваться его личными деньгами. “Если Академия откажется
от этого [финансирования], то мы возьмем немножко денег от частных лиц, – писал Эйн-
штейн. – Если не получится, буду платить я сам из тех небольших накоплений, что у меня
есть, по крайней мере первые 2 тысячи марок”. Главное, подчеркнул Эйнштейн, Фрейндлиху
следует уже сейчас приступить к подготовке экспедиции. “Просто двигайтесь вперед и зака-
зывайте фотопластинки, не позволяйте себе потерять время из-за проблем с деньгами”36.
Как оказалось, пришло достаточно много частных пожертвований, в основном из
Фонда Круппа, что позволило снарядить экспедицию. Эйнштейн пишет Фрейндлиху: “Вы не
можете себе представить, как я счастлив, что внешние трудности вашей экспедиции теперь
более или менее преодолены”. И демонстрирует уверенность в том, что результат будет
получен: “Я рассмотрел теорию со всех сторон и теперь абсолютно уверен в результатах”37.
Девятнадцатого июля Фрейндлих и двое его коллег отбыли из Берлина в Крым, где
к ним присоединилась группа из аргентинской обсерватории Кордовы. Если бы все пошло
хорошо, в их распоряжении было бы две минуты для получения фотографий, которые пред-
полагалось использовать для проверки тезиса об искривлении лучей света от звезды в поле
тяжести Солнца.
Но все пошло нехорошо. За двадцать дней до затмения Европа была ввергнута в
Первую мировую войну, и Германия объявила войну России. Фрейндлих и его немецкие кол-
леги были захвачены в плен Российской армией, а их оборудование конфисковано. Нас не
должно удивлять то, что они не смогли уверить русских солдат, что все эти мощные камеры и
локационные устройства были просто научным оборудованием, с помощью которого немец-
кие астрономы планировали рассматривать звезды и разбираться в тайнах Вселенной.
Но, даже если бы экспедиции была предоставлена возможность безопасного проезда,
вполне вероятно, что провести наблюдения не удалось бы. Одну минуту из двух, в течение
которых длилось затмение, небо было покрыто облаками, и даже американская группа, кото-
рая также приехала в этот регион и добралась до места, не смогла сделать никаких полезных
фотографий38.
Тем не менее в провале миссии по наблюдению затмения была и положительная сто-
рона. Уравнения Эйнштейна в теории Entwurf оказались неправильными. Величина откло-
нения луча от прямой линии, согласно той, предварительной, теории Эйнштейна, была такой
же, как и в эмиссионной теории света Ньютона. Но, как Эйнштейн обнаружил через год,
правильный результат был в два раза больше. Если бы Фрейндлиху удалось в 1914 году сде-
лать снимки во время затмения, теория Эйнштейна, возможно, была бы публично признана
неверной.
“Мой старый добрый астроном Фрейндлих вместо того, чтобы наблюдать в России
солнечное затмение, теперь будет томиться там в плену, – написал Эйнштейн своему другу
Эренфесту. – Я беспокоюсь о нем”39. Не было никаких оснований волноваться. Молодой
астроном был выпущен в порядке обмена пленными через нескольких недель.
У Эйнштейна в августе 1914 года, однако, были и другие причины для беспокойства.
Его брак рухнул. Его замечательная теория все еще требовала доработки. А теперь и немец-
кий национализм и милитаризм, которые он ненавидел с детства, ввергли Германию в войну,
У. Айзексон. «Эйнштейн. Его жизнь и его Вселенная»
179
и это сделало его чужим в стране. И как выяснилось, в Германии такое положение было
опасным
С уважением, Морозов Валерий Борисович

Аватара пользователя
morozov
Сообщения: 32093
Зарегистрирован: Вт май 17, 2005 18:44
Откуда: с Уралу
Контактная информация:

Re: Эйнштейн. Его жизнь и его Вселенная

Номер сообщения:#54   morozov » Пн фев 25, 2019 15:13

Первая мировая война

Запущенная в августе 1914 года цепная реакция втянула в мировую войну всю Европу
и разожгла в большинстве жителей Пруссии патриотические чувства, а в Эйнштейне,
наоборот, присущий ему внутренний пацифизм. Это объяснимо – он был очень чувствите-
лен к конфликтам и ненавидел их настолько, что даже не любил играть в шахматы. “Европа
в своем безумии теперь затеяла что-то невероятно нелепое, – писал он Эренфесту в этом же
месяце. – В такие моменты понимаешь, к какой мерзкой породе зверей мы принадлежим”40.
Еще с тех пор, как он школьником сбежал из Германии и попал в Арау под влия-
ние рафинированного интернационалиста Йоста Винтелера, в Эйнштейне уже укоренились
взгляды, которые позже сделали его сторонником пацифизма, единого мира, федерализма и
социализма. Но тогда он, как правило, избегал участия в общественной деятельности.
Первая мировая война все изменила. Эйнштейн никогда не бросал занятия физикой,
но отныне он перестал отмалчиваться и избегать публичности и с этих пор большую часть
своей жизни будет пытаться разъяснять людям свои взгляды на политические и социальные
проблемы.
Иррациональность войны заставила Эйнштейна считать, что на самом деле у ученых
есть и особый долг – заниматься общественными делами. “Мы, ученые, в особенности
должны пропагандировать интернационализм, – говорил он. – К сожалению, нам в этой
отношении пришлось столкнуться с серьезными разочарованиями даже в среде ученых”41.
Он был особенно потрясен милитаристскими настроениями троих его ближайших коллег –
ученых, которые заманили его в Берлин: Фрица Габера, Вальтера Нернста и Макса Планка42.
Габер, низенький лысый щеголь, родился в еврейской семье, но старательно пытался
ассимилироваться. Он обратился в христианство и крестился, а его манеры, одежда и даже
пенсне призваны были демонстрировать прусский дух их обладателя. Он был химиком и
директором Института химии, в котором у Эйнштейна был свой кабинет, в войне между Эйн-
штейном и Марич, разразившейся одновременно с большой войной в Европе, стал посред-
ником. Хотя Габер и рассчитывал, что получит в армии офицерское звание, потому что был
академиком, из-за еврейского происхождения ему пришлось довольствоваться званием сер-
жанта43.
Габер перепрофилировал свой институт, который стал разрабатывать химическое ору-
жие для Германии. Он уже нашел способ синтезировать аммиак из азота, что позволило
немцам наладить массовое производство взрывчатых веществ. Затем он переключил свое
внимание на изготовление смертельно опасного газообразного хлора, который из-за того,
что он тяжелее воздуха, стекал в окопы, проникал через горло в легкие солдат и приводил к
мучительной смерти. В апреле 1915 года впервые в истории состоялась химическая битва –
сражение при Ипре, в котором около 5 тысяч французов и бельгийцев нашли свою смерть и в
котором химической атакой руководил лично Габер. (По иронии, которая, возможно, не была
бы оценена изобретателем динамита, основавшим премию своего имени, Нобелем, Габер в
1918 году получил Нобелевскую премию по химии за открытие процесса синтеза аммиака).
Его коллега, а в некоторых научных работах соперник Нернст в порыве патриотизма
стал практиковаться перед домом в строевой подготовке и приветствиях и просил жену оце-
нить его выправку. В какой-то момент он на своем личном автомобиле приехал на Запад-
ный фронт в качестве водителя-волонтера. По возвращении в Берлин он стал проводить экс-
перименты со слезоточивым газом и другими раздражителями слизистой, которые можно
бы было использовать в качестве более гуманного способа обезоружить противника, пря-
У. Айзексон. «Эйнштейн. Его жизнь и его Вселенная»
181
чущегося в окопах, но генералы предпочли смертельное оружие, разработанное Габером, и
Нернст тоже стал участвовать в этих разработках.
Даже почитаемый Эйнштейном Планк поддержал войну, которую он называл “спра-
ведливой войной” для Германии. Когда его ученики отправлялись на фронт, он говорил им:
“Германия подняла свой меч на рассадник коварного вероломства”44.
Эйнштейну удалось избежать ссор из-за отношения к войне со всеми тремя близкими
коллегами, и он провел весну 1915 года, занимаясь с сыном Габера математикой45. Но,
когда коллеги подписали петицию в поддержку германского милитаризма, он был вынужден
порвать с ними по политическим мотивам.
Петиция, опубликованная в октябре 1914 года, была озаглавлена “Обращение к куль-
турному миру” и стала известной как “Манифест девяноста трех” по числу интеллектуа-
лов, подписавших его. Без особой заботы о правде в нем отрицалось, что немецкая армия
совершает нападения на гражданских лиц в Бельгии, и утверждалось, что война необходима.
“Если бы не германский милитаризм, немецкая культура была бы стерта с лица земли, –
утверждали авторы, – и мы как культурная нация – нация, которая дорожит наследием Гете,
Бетховена и Канта, не менее священным, чем домашний очаг, – будем вести эту борьбу до
самого конца”46.
Не стало неожиданностью, что среди подписавшихся ученых оказался консерватив-
ный Филипп Ленард (впервые измеривший фотоэлектрический эффект), позже ставший
бешеным антисемитом и ненавистником Эйнштейна. Расстраивало то, что Габер, Нернст, и
Планк также подписали петицию. И как граждане, и как ученые они поддались естествен-
ному инстинкту идти в ногу с большинством сограждан. Эйнштейн же, напротив, часто
демонстрировал свою склонность ходить не в ногу, что иногда давало ему преимущество и
как ученому, и как гражданину.
В ответ на петицию обаятельный искатель приключений и врач Георг Фридрих Нико-
лаи, выходец из еврейской семьи (его настоящая фамилия – Левинштейн), бывший дру-
гом и Эльзы, и ее дочери Ильзы, с помощью Эйнштейна написал пацифистский манифест.
Их “Обращение к европейцам” призывало рассматривать культуру как общечеловеческое
достояние, не ограниченное рамками принадлежности одной нации. Авторы – Эйнштейн и
Николаи – полемизировали с авторами “Манифеста девяноста трех”: “Они [авторы] заняли
воинственную позицию, и националистические чувства не могут оправдать эту позицию,
которая недостойна культурного, в прежнем понимании этого слова, человечества”.
Эйнштейн поделился с Николаи предположением, что, хотя Макс Планк был одним из
подписавших первый манифест, он также мог бы подписать и их контрманифест – из-за его
“широких взглядов и доброжелательности”. Он также предложил имя Цангера в качестве
возможного подписанта. Но ни один из них, по-видимому, не был готов это сделать. Что
характерно для того времени, Эйнштейн и Николаи смогли собрать только подписи еще двух
своих сторонников. В конце концов они отказались от своих попыток, и манифест тогда не
был опубликован47.
Эйнштейн также стал одним из первых членов либерального и умеренно пацифист-
ского клуба “Союз нового отечества”, который добивался скорейшего заключения мира
и создания единой федеративной Европы, позволяющей избежать конфликтов в будущем.
Союз выпустил листовку под названием “Создание Объединенных штатов Европы” и помог
распространению пацифистской литературы в тюрьмах и других местах. На некоторых
вечерних заседаниях, проходивших по понедельникам, Эльза сопровождала Эйнштейна,
пока Союз не был запрещен в начале 1916 года48.
Одним из самых известных пацифистов времен Первой мировой войны был француз-
ский писатель Ромен Роллан, пытавшийся наладить дружбу между своей страной и Герма-
У. Айзексон. «Эйнштейн. Его жизнь и его Вселенная»
182
нией. Эйнштейн навестил его в сентябре 1915 года в отеле, расположенном поблизости от
Женевского озера. Роллан записал в своем дневнике, что Эйнштейн, хотя и говорил с тру-
дом по-французски, обладал способностью “взглянуть на серьезные темы под неожиданным
углом”.
Когда они сидели на террасе отеля, отбиваясь от пчел, роившихся вокруг цветущих
виноградников, Эйнштейн в шутку рассказал о совещаниях преподавателей в Берлинском
университете, на которых каждый профессор сокрушался по поводу того, “почему нас, нем-
цев, ненавидят в мире”, а потом “старательно избегал правдивого ответа”. Откровенно, а ско-
рее даже безрассудно, Эйнштейн высказал то, что думал: Германию уже невозможно рефор-
мировать, и поэтому он надеется на победу союзников, что “подорвало бы мощь Пруссии
и правящей династии”49.
В следующем месяце Эйнштейну пришлось обменяться неприятными письмами с Пау-
лем Герцем, известным математиком из Геттингена, которого он считал другом, – и действи-
тельно, раньше они были друзьями. Герц был ассоциированным членом “Союза нового оте-
чества”, в который входил и Эйнштейн, однако, отказавшийся от своего участия в качестве
полноправного члена, когда отношение к Союзу стало неоднозначным. “Этот тип осторож-
ности, нежелание постоять за права и являются причиной всей извращенной политической
ситуации, – упрекал его Эйнштейн. – У вас тот тип героизма, который так любят в немецком
населении власти”.
Герц ответил: “Если бы вы так же старались понять людей, как науку, вы бы не напи-
сали мне этого оскорбительного письма”. Сказано это было убедительно, более того, это
было правдой. Эйнштейн гораздо лучше разбирался в физических уравнениях, чем в лич-
ных отношениях, и это знала его семья, и сам он признал это в своем извиняющемся письме:
“Вы должны простить меня, особенно потому что, как вы сами справедливо упомянули, я
действительно не тратил столько сил на то, чтобы понять людей, сколько на то, чтобы понять
науку”50.
В ноябре Эйнштейн опубликовал трехстраничную статью под названием “Что я думаю
о войне”, в которой вышел за пределы дозволенного цензурой в Германии – даже великому
ученому. Он предположил, что одной из причин войн является “биологически детерминиро-
ванная черта мужского характера”. Когда статья была опубликована в том же месяце “Лигой
Гете”, в целях безопасности несколько абзацев было удалено, в том числе те, где содержа-
лись нападки на патриотизм как на чувство, потенциально позволяющее “морально оправ-
дать звериную ненависть и массовые убийства”51.
Идею о том, что война объясняется биологически заложенной в человеке мужской
агрессией, Эйнштейн также обсуждал в письме к своему цюрихскому другу Генриху Цан-
геру: “Что заставляет людей так варварски убивать и калечить друг друга? Я думаю, что
причина таких диких взрывов в половых особенностях мужчин”.
Он считал: чтобы сдержать такую агрессию, нужно создать всемирную организацию,
которая обладала бы достаточной властью, чтобы иметь право наводить порядок в странах –
членах организации52. Это была тема, которую он поднимет снова восемнадцать лет спустя,
в последних приступах своего чистого пацифизма, когда вступит с Зигмундом Фрейдом в
публичную переписку как о мужской психологии, так и о необходимости создания мирового
правительства.
С уважением, Морозов Валерий Борисович

Аватара пользователя
morozov
Сообщения: 32093
Зарегистрирован: Вт май 17, 2005 18:44
Откуда: с Уралу
Контактная информация:

Re: Эйнштейн. Его жизнь и его Вселенная

Номер сообщения:#55   morozov » Вт мар 05, 2019 17:59

Дела домашние, 1915 год
В первые месяцы 1915 года из-за войны усложнились контакты Эйнштейна с Гансом
Альбертом и Эдуардом и усилилась их эмоциональная отчужденность. Дети хотели, чтобы
он приехал к ним в Цюрих на Пасху, и Ганс Альберт, которому только что исполнилось один-
надцать лет, написал ему два письма, стараясь тронуть его сердце: “Я просто думаю, вдруг
на Пасху ты соберешься приехать сюда и у нас опять будет папа”.
В следующей открытке он написал, что младший брат рассказал ему о своем сне, в
котором “здесь был папа”. Он также описал, как хорошо у него обстоят дела с математикой.
“Мама дает мне задачки, и у нас есть небольшой задачник. То же самое мы могли бы делать
с тобой”53.
Из-за войны приезд на Пасху оказался для него невозможным, и он ответил открыткой,
обещая Гансу Альберту, что приедет в июле и они вместе пойдут в поход в Швейцарские
Альпы. “Летом мы поедем в поход только с тобой вдвоем на две или три недели, – писал он, –
и будем делать это каждый год, и Тете сможет ездить с нами, когда достаточно повзрослеет”.
Эйнштейн также был рад, что сын пристрастился к геометрии. Она была его “любимым
занятием”, когда он был в таком же возрасте, но, по его словам, “не было никого, кто бы
объяснил мне все, так что я должен был все узнавать из книг”. Он хотел быть рядом с сыном,
учить его математике и “рассказать ему много прекрасных и интересных вещей о науке и
многом другом”. Но это не всегда бывало возможным. Может быть, они могли бы сделать
это по почте? “Если ты будешь писать мне в каждом письме, чему ты уже научился, я буду
давать тебе маленькие задачи”. Он отправляет по игрушке для каждого из своих сыновей и
сопровождает подарки указанием хорошенько чистить зубы. “Я делаю то же самое и сейчас
очень доволен тем, что у меня достаточно здоровые зубы”54.
Но напряжение в семье усилилось. Эйнштейн и Марич обменивались письмами, в
которых переругивались и по поводу денег, и по поводу расписания каникул, и в результате
в конце июня пришла резкая открытка от Ганса Альберта. “Если ты так недружелюбен по
отношению к ней, – написал он, имея в виду свою мать, – я не хочу ехать с тобой”. И Эйн-
штейн отменил свою запланированную поездку в Цюрих, а вместо этого поехал с Эльзой и
двумя ее дочерьми на курорт Зеллин на Балтийском море.
Эйнштейн был убежден, что Марич настраивает детей против него. Он подозревал, и,
наверное, небезосновательно, что из-за этого открытки, которые посылал ему Ганс Альберт,
были иногда жалобными, что заставляло его чувствовать себя виноватым за то, что он не
приехал в Цюрих, а иногда грубыми, как та, в которой он отменял их поход. “Моя жена,
обладающая мстительным характером, уже в течение нескольких лет разлучает меня с моим
чудесным мальчиком, – жаловался он Цангеру. – Открытка, которую я получил от маленького
Альберта, была написана под ее влиянием, если вообще не продиктована ею”.
Он попросил Цангера, профессора медицины, осмотреть маленького Эдуарда, стра-
давшего отитами и другими хворями. “Пожалуйста, напишите мне, что случилось с моим
маленьким мальчиком, – умолял он, – я очень сильно привязан к нему, и он все еще так нежен
со мной и так невинен”55.
Только в начале сентября он добрался наконец до Швейцарии. Марич считала, что пра-
вильно было бы, чтобы он остановился в их доме, чтобы быть с мальчиками, несмотря на их
натянутые отношения. Они, в конце концов, все еще были женаты, и она надеялась на при-
мирение. Но Эйнштейн не проявил никакого желания останавливаться у нее. Вместо этого
в тот приезд он остановился в отеле и много времени провел со своими друзьями Мишелем
Бессо и Генрихом Цангером.
У. Айзексон. «Эйнштейн. Его жизнь и его Вселенная»
184
Получилось так, что за все три недели, которые он находился в Швейцарии, у него
появилась возможность увидеть своих сыновей только дважды. В письме к Эльзе он корил
за это свою бывшую жену: “Причиной был материнский страх: она боялась, что малыши
станут слишком зависимыми от меня”. Ганс Альберт дал понять, что весь этот визит отца в
Цюрих вызвал у него чувство неловкости56.
После того как Эйнштейн вернулся в Берлин, Ганс Альберт навестил Цангера. Доб-
рый профессор-медик, дружески относившийся к обоим противникам в ссоре, попытался
выработать соглашение, позволяющее Эйнштейну видеться с сыновьями. Бессо также играл
роль посредника. В официальном письме, написанном после консультаций с Марич, он сооб-
щил, что Эйнштейн может видеться со своими сыновьями, но не в Берлине и не в присут-
ствии семьи Эльзы. Было бы лучше сделать это в “хорошей швейцарской гостинице”, сна-
чала только с Гансом Альбертом, где они могли бы провести некоторое время одни и где
ничто бы их не отвлекало. На Рождество Ганс Альберт планировал посетить семью Бессо,
и он предположил, что и Эйнштейн сможет приехать57.
С уважением, Морозов Валерий Борисович

Аватара пользователя
morozov
Сообщения: 32093
Зарегистрирован: Вт май 17, 2005 18:44
Откуда: с Уралу
Контактная информация:

Re: Эйнштейн. Его жизнь и его Вселенная

Номер сообщения:#56   morozov » Чт апр 04, 2019 21:22

Состязание за первенство в общей
теории относительности, 1915 год
Лавина политических и личных потрясений осени 1915 года особенно ярко высветила
способность Эйнштейна концентрироваться, несмотря на все отвлекающие моменты, и раз-
граничивать свою научную работу и все остальное. В течение этого периода он напряженно
и с огромным энтузиазмом работал над обобщением теории относительности. Достижение
этой цели он позже назвал величайшим делом своей жизни58.
Когда Эйнштейн переехал в Берлин весной 1914 года, его коллеги рассчитывали, что
он создаст институт и привлечет помощников для работы над самыми актуальными пробле-
мами физики, касающимися сущности квантовой теории. Но Эйнштейн был по натуре оди-
ноким волком. В отличие от Планка он не любил окружать себя сотрудниками или помощ-
никами, предпочитая сосредоточенно работать в одиночестве. И тут он со всей страстью
окунулся в работу по обобщению теории относительности59.
Когда его жена и сыновья уехали от него в Цюрих, Эйнштейн выехал из их прежней
квартиры и снял другую, которая была ближе к дому Эльзы и к центру Берлина. Это была
скудно обставленная холостяцкая квартира на третьем этаже нового пятиэтажного здания,
но довольно просторная: в ней было семь комнат60.
В кабинете Эйнштейна главным предметом был большой деревянный письменный
стол, заваленный бумагами и журналами. Ел и работал он только тогда, когда считал необ-
ходимым, спал, когда нельзя было этого не делать. Вот в этом-то приюте отшельника он и
вел свою одинокую борьбу.
Всю весну и лето 1915 года Эйнштейн боролся со своей теорией Entwurf, перерабаты-
вая ее и избавляясь от различных проблем. Вместо того чтобы называть ее “обобщенной
теорией” относительности, он начал называть ее “общей теорией”, но это не решило всех
проблем, от которых он продолжал отбиваться.
Он заявил, что его уравнения уже обладают наибольшей степенью ковариантности,
которая допустима, учитывая его “аргумент дырки” и другие ограничения, накладываемые
физикой, но начал подозревать, что это было неправильно. Он также вступил в изнуритель-
ную дискуссию с итальянским математиком Туллио Леви-Чивитой, который указал на про-
блемы с его операциями по вычислению тензора. И оставалась еще загадка с неправильным
результатом, который эта теория давала для смещения орбиты Меркурия.
Но, во всяком случае, его теория Entwurf успешно объясняла (по крайней мере, так он
думал в течение лета 1915 года) вращение как одну из форм относительного движения, то
есть движения, которое может быть определено только относительно расположения и дви-
жения других объектов. Его уравнения поля, как он считал, были инвариантны при преоб-
разовании во вращающуюся систему координат61.
Эйнштейн был настолько уверен в правильности своей теории, что изложил ее в
недельной серии двухчасовых лекций в конце июня 1915 года в Геттингенском университете.
Геттинген тогда был знаменитым центром “математизированной” теоретической физики.
На первом месте среди геттингенских гениев стоял Давид Гильберт, и Эйнштейн особенно
охотно – как оказалось, слишком охотно – объяснил ему все тонкости теории относитель-
ности.
Визит в Геттинген оказался триумфальным. В письме Эйнштейна к Цангеру слышится
ликование по поводу того, что у него был “удачный опыт убеждения тамошних математи-
ков [в его полной правоте]”. О Гильберте, таком же пацифисте, как и он, Эйнштейн напи-
сал: “Я познакомился с ним, и он мне очень понравился”. Через несколько недель в очеред-
У. Айзексон. «Эйнштейн. Его жизнь и его Вселенная»
186
ном письме он пишет опять: “Я смог убедить Гильберта в общей теории относительности”.
Там же Эйнштейн называет его “человеком удивительной энергии и очень независимым”.
В письме к другому физику Эйнштейн выразился еще более экспансивно: “В Геттингене
я получил огромное удовольствие, когда убедился, что все [сказанное мной] было понято
вплоть до мельчайших деталей. Я совершенно очарован Гильбертом!”62
Гильберт также увлекся Эйнштейном и его теорией. Настолько сильно, что он вскоре
сам занялся выводом правильных уравнений поля и попытался обогнать в этом Эйнштейна.
В течение трех последующих месяцев Эйнштейн столкнулся с двумя тревожными обстоя-
тельствами: во-первых, его теория Entwurf действительно оказалась ошибочной, и во-вто-
рых, он узнал, что Гильберт тоже лихорадочно пытается найти правильную формулировку
этих уравнений.
Когда оказалось, что проблем немало, Эйнштейн пришел к выводу, что его теория
Entwurf развалилась. Самое страшное разочарование наступило в начале октября 1915 года,
когда на него обрушилось два удара.
Во-первых, в результате перепроверки Эйнштейн обнаружил, что вопреки тому, что он
считал раньше, вращения фактически не удовлетворяли уравнениям теории Entwurf63. Он
надеялся доказать, что вращение можно было считать просто одной из форм относительного
движения, но оказалось, что на самом деле из уравнений Entwurf этого не следовало. Урав-
нения Entwurf не были ковариантны при равномерном вращении осей координат.
В своей записке 1913 года Бессо предупредил его, что, похоже, такая проблема суще-
ствует. Но Эйнштейн тогда отмахнулся от этого. Теперь, после пересчета, он встревожился,
поскольку обнаружил, что эта опора рухнула. Астроному Фрейндлиху он пожаловался: “Это
ужасающее противоречие”.
Он предположил, что та же самая ошибка объясняла неспособность его теории пра-
вильно рассчитать сдвиг орбиты Меркурия, и переживал, что не может найти источник
ошибки: “Мне кажется, что я не в состоянии сам найти ошибку, поскольку в этом вопросе
моему сознанию слишком трудно сойти с привычного пути”64.
Кроме того, он понял, что сделал ошибку в том, что назвали аргументом “однозначно-
сти”, то есть в том, что множество условий, накладываемых законом сохранения энергии –
импульса и другими физическими ограничениями, однозначно приводят к уравнениям поля
теории Entwurf. Он написал Лоренцу, подробно объяснив про свои предыдущие “ошибоч-
ные утверждения”65.
В дополнение к этим проблемам остались и те, о которых он уже знал: уравнения
Entwurf не были общековариантными, то есть они в действительности не делали все формы
ускоренного и неоднородного движения относительными, и кроме того, они не могли объ-
яснить в полной мере аномальную орбиту Меркурия. И теперь мало того, что вся эта кон-
струкция рушилась, – еще ему казалось, что он слышит из Геттингена шаги догоняющего
его Гильберта.
Гениальность Эйнштейна объясняется в том числе его упорством. Он мог продолжать
цепляться за ряд идей даже перед лицом “явных несоответствий” (как он сформулировал
это в статье 1905 года по теории относительности). Он также глубоко доверял своему интуи-
тивному восприятию физического мира. Работая более уединенно, чем большинство других
ученых, он оставался верен своей собственной интуиции и не обращал внимания на сомне-
ния коллег.
Он был упорным, но это не значит, что он был упертым. Когда он наконец понял, что
его подход в теории Entwurf оказался несостоятельным, он решил резко отказаться от него,
что и сделал в октябре 1915 года.
У. Айзексон. «Эйнштейн. Его жизнь и его Вселенная»
187
Чтобы чем-то заменить обреченную теорию Entwurf, Эйнштейн поменял стратегию с
физической, в которой он отталкивался от своего понимания основных принципов физики,
на математическую, которая основывалась на свойствах тензоров Римана и Риччи. Это был
тот самый подход, который он использовал в своих “цюрихских блокнотах” и от которого
затем отказался. А теперь, вернувшись к нему, обнаружил, что этот подход может обес-
печить способ получения общековариантных уравнений гравитационного поля. “Разворот
Эйнштейна, – пишет Джон Нортон, – раздвинул воды и привел его из египетского рабства
на Землю обетованную общей теории относительности”66.
Конечно, как всегда, его подход по-прежнему состоял в сочетании обеих стратегий. Для
использования обновленной математической стратегии ему пришлось пересмотреть физи-
ческие постулаты, на которых была основана его теория Entwurf. Мишель Янссен и Юрген
Ренн пишут: “Это было своего рода сведение воедино физических и математических сооб-
ражений, что не удавалось Эйнштейну, когда он работал над “Цюрихским блокнотом” и над
теорией Entwurf”67.
Таким образом, он вернулся к тензорному анализу, который использовал в Цюрихе,
акцентируя внимание на математической задаче поиска общековариантных уравнений.
“После того, как последние иллюзии относительно справедливости прежних теорий улету-
чились, – писал он другу, – я ясно увидел, что удовлетворительное решение может быть най-
дено только в рамках общековариантной теории, то есть при использовании ковариантных
тензоров Римана”68.
Результатом были четыре недели изматывающей, сумасшедшей работы, на протяже-
нии которых Эйнштейн боролся с чередой тензоров, уравнений, вносил исправления и
обновления. Результаты этой работы он сразу же изложил в серии четырех лекций, кото-
рые читал в течение месяца по четвергам в Прусской академии. Апогей пришелся на конец
ноября 1915 года и ознаменовался триумфальным пересмотром ньютоновской картины
мира.
Каждую неделю примерно пятьдесят членов Прусской академии собирались в боль-
шом зале Прусской государственной библиотеки, расположенной в самом сердце Берлина,
называли друг друга “ваше превосходительство” и слушали, как их коллега излагает свою
теорию. Цикл из четырех лекций Эйнштейна был поставлен в план за несколько недель до
этого, но до самого их начала и даже после, когда они начались, он продолжал яростно рабо-
тать над доработкой своей теории.
Первая лекция была прочитана 4 ноября. “Последние четыре года, – начал он, – я
пытался создать общую теорию относительности из предположении об относительности
даже неравномерного движения”. Говоря о своей отброшенной теории Entwurf, он сказал,
что “на самом деле считал, что обнаружил единственный закон всемирного тяготения”, кото-
рый соответствовал физической реальности.
Но потом он очень откровенно и подробно перечислил все проблемы, с которыми
столкнулась теория. “По этой причине я полностью потерял доверие к полученным мной
уравнениям поля”, которые отстаивал больше двух лет. Вместо этого, по его словам, он
теперь вернулся к тому самому подходу, который он и его друг математик Марсель Гроссман
использовали в 1912 году. “Таким образом, я вернулся к требованию более общей ковари-
антности уравнений поля, от которой я отказался с тяжелым сердцем, когда работал вместе
с моим другом Гроссманом. Тогда мы подошли довольно близко к решению задачи”.
И Эйнштейн вернулся к тензорам Римана и Риччи, с которыми познакомил его Гросс-
ман в 1912 году. “Прелесть этой теории едва ли может скрыться от того, кто действи-
У. Айзексон. «Эйнштейн. Его жизнь и его Вселенная»
188
тельно понимает ее, она означает истинный триумф метода абсолютного дифференциаль-
ного исчисления, развитого Гауссом, Риманом, Кристоффелем Риччи и Леви-Чивитой”5269.
Этот метод подвел его гораздо ближе к правильному решению, но его уравнения, полу-
ченные к лекции, состоявшейся 4 ноября, по-прежнему еще не были общековариантными.
Чтобы довести расчеты до конца, ему потребовалось еще три недели.
Эйнштейн в муках искал решение этой проблемы, и этот период вошел в историю как
один из самых ярких примеров научной творческой одержимости. Он работал, по его же
словам, “совершенно исступленно”70. Вся эта изнурительная работа шла на фоне непрекра-
щающихся проблем в семье. Письма приходили как от жены, так и от Мишеля Бессо, высту-
павшего от ее имени. В письмах муссировался вопрос о его финансовых обязательствах и
обсуждались условия и возможности его контактов с сыновьями.
В тот самый день 4 ноября, когда он прочитал свою первую лекцию, он написал Гансу
Альберту в Швейцарию письмо, полное мучительной боли и горечи:
“Я постараюсь проводить с тобой по месяцу каждый год, так что в это
время рядом с тобой будет любящий тебя отец. Ты сможешь узнать от меня
много полезных вещей, которые никто другой не сможет тебе рассказать.
Результаты, которые я получил, работая так много и напряженно, должны
иметь ценность не только для посторонних людей, но особенно для моих
собственных мальчиков. В последние несколько дней я закончил одну из
лучших работ в моей жизни. Когда вы станете старше, я расскажу вам о ней”.
В конце он извинился за то, что пишет так сбивчиво: “Я часто бываю настолько погло-
щен своей работой, что забываю пообедать”71.
Эйнштейн выкроил время, оторвался от своей яростной борьбы с полевыми уравнени-
ями и затеял щекотливую переписку со своим бывшим другом и соперником Давидом Гиль-
бертом, пытавшимся обогнать его в выводе уравнений общей теории относительности. Кто-
то проинформировал Эйнштейна о том, что геттингенский математик нашел изъяны в урав-
нениях теории Entwurf. Опасаясь, что Гильберт первым опубликует результаты, он написал
ему письмо, сообщив, что сам обнаружил изъяны четырьмя неделями раньше, и приложил
копию своей лекции от 4 ноября. “Хотелось бы знать, – продолжает Эйнштейн со слегка про-
сительной интонацией, – отнесетесь ли вы доброжелательно к этому новому решению”72.
Гильберт не только был лучшим, чем Эйнштейн, чистым математиком, он также имел
еще одно преимущество: был не таким хорошим, как Эйнштейн, физиком. В отличие от Эйн-
штейна он не считал необходимым, чтобы любая новая теория сводилась к старой теории
Ньютона в предельном случае слабого статического поля или чтобы выполнялся принцип
причинности. И вместо двух стратегий – математической и физической – Гильберт исполь-
зовал в основном математическую, сосредоточившись на поиске ковариантных уравнений.
“Гильберт любил в шутку говорить, – замечает Деннис Овербай, – что физика слишком
сложна, чтобы отдавать ее на откуп физикам”73.
Эйнштейн представил вторую часть своей теории в следующий четверг – 11 ноября. В
ней он использовал тензор Риччи и наложил новые условия на координаты, которые позво-
лили уравнениям стать общековариантными. Как оказалось, это не сильно улучшило ситу-
ацию. Эйнштейн был уже близок к окончательному ответу, но все еще недостаточно74.
И в этот раз он отослал статью Гильберту. “Если моя теперешняя модификация (не
меняющая уравнений) является законной, тогда гравитация должна играть основную роль в
структуре материи, – написал Эйнштейн. – Мое любопытство мешает моей работе”75.
52 Эйнштейн А. Об общей теории относительности // Указ. соч. Т. 1.
У. Айзексон. «Эйнштейн. Его жизнь и его Вселенная»
189
Ответ, отправленный на следующий день, должно быть, встревожил Эйнштейна. Гиль-
берт писал, что почти готов предоставить ему “аксиоматическое решение ваших великих
проблем”. Он планировал удержаться от его обсуждения до тех пор, пока не исследует более
глубоко его физические следствия. “Но если вас это так интересует, сообщаю, что собира-
юсь изложить свою теорию во всех деталях в следующий вторник”, который приходился на
16 ноября.
Он пригласил Эйнштейна приехать в Геттинген, чтобы тот смог получить удовольствие
(сомнительное) лично выслушать решение. Семинар должен начаться в шесть часов вечера,
и Гильберт услужливо сообщил Эйнштейну о времени прибытия двух послеобеденных поез-
дов из Берлина. “Мы с женой были бы очень рады, если бы вы остановились у нас”.
В конце письма Гильберт счел необходимым уже после подписи добавить постскрип-
тум, который должен был поддразнить и расстроить Эйнштейна: “Насколько я понимаю
вашу новую работу, приведенное там решение совершенно отличается от моего”.
В понедельник 15 ноября Эйнштейн написал четыре письма, позволяющие нам понять,
почему он так страдал от болей в животе. Своему сыну Гансу Альберту он сообщил, что
хотел бы приехать в Швейцарию на Рождество и Новый год, чтобы встретиться с ним.
“Может быть, было бы лучше, если бы мы пожили где-нибудь вдвоем, например в уединен-
ной гостинице, – предложил он своему сыну. – Что ты на это скажешь?”
Он также написал примирительное письмо своей бывшей жене, поблагодарив ей за
ее готовность не “портить мои отношения с мальчиками”. И он сообщил их общему другу
Цангеру: “Я изменил теорию гравитации, осознав, что в моих более ранних доказательствах
была брешь… я буду рад приехать в Швейцарию в начале года, для того чтобы увидеться с
моими дорогими мальчиками”76.
Наконец, он ответил Гильберту и отклонил его приглашение приехать в Геттинген на
следующий день. В своем письме он не скрывал своего беспокойства: “Ваше исследование
меня чрезвычайно интересует. Замечания, которые вы делаете в ваших сообщениях, пробу-
дили у меня грандиозные ожидания. Тем не менее я должен в данный момент воздержаться
от поездки в Геттинген… Я устал и, сверх того, страдаю от боли в желудке. Если возможно,
пожалуйста, пришлите мне корректуру вашей работы, дабы облегчить мое нетерпение”77.
К счастью для Эйнштейна, переживания той недели были частично смягчены радост-
ным открытием. Хотя он знал, что его уравнения были записаны еще не в окончательном
виде, он решил посмотреть, не позволит ли его новый подход получить правильные резуль-
таты при расчете сдвига орбиты Меркурия. Поскольку они с Бессо уже делали однажды
подобные расчеты (и получили неутешительный результат), повторные расчеты в рамках
обновленной теории не заняли у него много времени.
Ответ, который он торжественно объявил в третьей из своих четырех ноябрьских лек-
ций, был правильным: 43 угловые секунды в столетие78. Абрахам Пайс позже сказал: “Пола-
гаю, это открытие было, несомненно, самым сильным эмоциональным впечатлением науч-
ной жизни Эйнштейна, возможно, даже вообще всей его жизни”53. Он был так взволнован,
как если бы “что-то щелкнуло” внутри, у него даже участился пульс. Эренфесту он сказал:
“Я был вне себя от радостного волнения”. И в письме к другому физику он тоже не скрывал
своего ликования: “Результаты [расчетов] движения перигелия Меркурия наполнили меня
чувством глубокого удовлетворения. Как, оказывается, полезна для нас педантичная астро-
номическая точность, над которой я обычно про себя посмеивался!”79
В той же лекции он также сообщил о другом сделанном им расчете. Когда он восемь
лет назад впервые начал формулировать общую теорию относительности, он предсказал,
53 Пайс А. Научная деятельность и жизнь Альберта Эйнштейна.
У. Айзексон. «Эйнштейн. Его жизнь и его Вселенная»
190
что одним из ее следствий является искривление луча света. Ранее он полагал, что луч света,
проходящий вблизи Солнца, будет отклоняться его гравитационным полем примерно на 0,83
дуговой секунды. Это соответствовало бы предсказаниям теории Ньютона, в которой свет
рассматривался как поток частиц. Но теперь, используя свою новую, пересмотренную тео-
рию, Эйнштейн вычислил, что искривление луча света под действием силы тяжести Солнца
будет в два раза больше из-за воздействия кривизны самого пространства – времени. Таким
образом, теперь теория предсказывала, что поле гравитации Солнца отклонило бы луч при-
мерно на 1,7 угловой секунды. Чтобы проверить это предсказание, нужно было ждать сле-
дующего подходящего затмения, то есть более трех лет.
В то же утро 18 ноября Эйнштейн получил новое письмо от Гильберта, к которому тот
приложил текст доклада, прочитанного им в Геттингене, послушать который он приглашал
Эйнштейна. Эйнштейн был удивлен и несколько встревожен, увидев, насколько эти резуль-
таты были похожи на его собственные. Его ответ Гильберту был немногословен, сух и явно
написан для того, чтобы утвердить приоритет своей работы:
“Система, приведенная вами, в точности согласуется – насколько
я могу судить – с тем, что я сформулировал в последние несколько
недель и представил в Академию. Трудность состояла не в поиске
общековариантных уравнений… это легко достигается с помощью тензора
Римана. Три года назад мы с моим другом Гроссманом уже написали
единственно возможные ковариантные уравнения, которые, как сейчас
было показано, были правильными. Скрепя сердце, мы тогда отказались
от них, поскольку мне показался убедительным физический анализ,
говоривший об их несовместимости с законом Ньютона. Сегодня я
представляю в Академию работу, в которой я получил с помощью общей
теории относительности величину смещения перигелия орбиты движения
Меркурия без дополнительных гипотез. Ни одна гравитационная теория
пока не смогла сделать этого”80.
Гильберт на следующий день ответил любезным и весьма великодушным письмом, из
которого следовало, что он не оспаривает приоритета Эйнштейна. “Сердечные поздравления
по поводу решения проблемы движения перигелия, – писал он. – Если бы я мог считать
так быстро, как вы, в моих уравнениях электрон должен был бы капитулировать, и атому
водорода пришлось бы писать записку с объяснениями, почему он не излучает”81.
Тем не менее на следующий день, 20 ноября, Гильберт послал статью в “Геттингенский
научный журнал” с описанием своей версии уравнений общей теории относительности. Для
своей статьи он выбрал не самое скромное название: “Основание физики”.
Неясно, насколько внимательно Эйнштейн прочитал статью, которую Гильберт послал
ему, или что в ней повлияло на ход его мыслей, если вообще повлияло, когда он лихорадочно
готовил свою кульминационную четвертую лекцию для Прусской академии. Как бы ни было
дело, сделанные неделей ранее расчеты по орбите Меркурия и по искривлению лучей света
помогли ему понять, что он мог избежать ограничений и условий на координаты, которых
он требовал от своих уравнений гравитационного поля. Таким образом, к 25 ноября 1915
года – как раз к его последней лекции, называвшейся “Полевые уравнения гравитации”, – он
подготовил систему ковариантных уравнений, увенчавших его общую теорию относитель-
ности.
Для неспециалиста этот результат был совсем не таким ярким, как, скажем, его знаме-
нитое уравнение E = mc2. Тем не менее длинные сложные выражения оказалось возможно
упростить с помощью компактной записи тензоров с индексами, и суть окончательных поле-
вых уравнений Эйнштейна можно записать в таком компактном виде, что их можно печатать
У. Айзексон. «Эйнштейн. Его жизнь и его Вселенная»
191
на футболках пижонистых студентов-физиков (что часто и делается). В одном из многочис-
ленных его вариантов82 уравнение можно записать в виде:
Rμν– 1/2gμν R=8πTΜΝ.
В левой части уравнения стоит величина Rμν – тензор Риччи, который Эйнштейн ввел
ранее; gμν – крайне важный метрический тензор, а член R является следом тензора Риччи
и называется скаляром Риччи. Всю левую часть уравнения сейчас принято называть тензо-
ром Эйнштейна, и она может быть записана в сжатом виде просто как Gμν. Она несет всю
информацию о том, как пространство – время деформируется и искривляется массивными
объектами.
Правая часть описывает движение материи в поле тяготения. Взаимодействие правой и
левой частей уравнения показывает, как объекты искривляют пространство – время и, в свою
очередь, как эта кривизна влияет на движение объектов. Физик Джон Уилер выразил это так:
“Материя говорит пространству – времени, как изогнуться, а искривленное пространство
говорит материи, как двигаться”83.
Таким образом, вместе они танцуют космическое танго, или, как сформулировал это
другой физик, Брайан Грин, “пространство и время стали игроками в эволюционирую-
щем космосе. Они ожили. Материя здесь заставляет пространство деформироваться там,
что вызывает движение материи здесь, а это, в свою очередь, побуждает пространство
поодаль деформироваться еще больше, и т. д. Общая теория относительности стала хорео-
графом постановки причудливого космического танца пространства, времени, материи и
энергии”84.
Наконец, к его удовлетворению, у Эйнштейна появились по-настоящему ковариантные
уравнения, в которые включены по крайней мере все формы движения – как инерционное,
так и ускоренное, вращательное и произвольное. Как он заявил в официальной презентации
своей теории, которую он опубликовал в марте следующего года в Annalen der Physik, “общие
законы природы должны быть выражены через уравнения, справедливые во всех системах
координат, то есть эти уравнения должны быть ковариантными относительно любых под-
становок (общековариантными)” 54,85
Эйнштейн был в восторге от своего успеха, но в то же время беспокоился, что Гиль-
берт, который представил в Геттингене свою собственную версию уравнений на пять дней
раньше, получит часть почестей как соавтор теории. “Только один коллега в действительно-
сти понял ее, – писал он своему другу Генриху Цангеру, – и он ищет умные способы присво-
ения (нострификации – по выражению Абрагама) 55. Исходя из моего личного опыта я вряд
ли узнаю что-то новое об убогости человечества”. В письме к Бессо через несколько дней
он добавил: “Мои коллеги ведут себя омерзительно в этом деле. Ты здорово повеселишься,
когда я расскажу тебе об этом”86.
Так кто на самом деле заслуживает заслуги быть первым в выводе окончательных мате-
матических уравнений? Вопрос, кому принадлежит приоритет, Эйнштейну или Гильберту,
породил небольшие, но горячие исторические дискуссии, некоторые из которых ведутся с
такой страстью, что кажутся выходящими за рамки простого научного любопытства. Гиль-
берт представил версию уравнений в докладе 16 ноября и статье, датированной 20 ноября, то
54 Эйнштейн А. Основы общей теории относительности // Указ. соч. Т. 1.
55 Выражение nostrify, или, по-немецки, nostrifizieren, которое было использовано математиком и физиком Максом
Абрагамом, учившимся в Геттингене, означает процедуру нострификации, при которой в немецких университетах степени,
полученные в других университетах, превращаются в степени, признаваемые ими самими. – Прим. авт.
У. Айзексон. «Эйнштейн. Его жизнь и его Вселенная»
192
есть раньше Эйнштейна, представившего свои окончательные уравнения 25 ноября. Тем не
менее команда учеников Эйнштейна в 1997 году разыскала часть верстки статьи Гильберта,
в которую Гильберт внес изменения и затем отправил обратно в издательство 16 декабря. В
оригинальной версии уравнения Гильберта отличались в небольшом, но важном пункте от
окончательной версии уравнений из лекции Эйнштейна 25 ноября. Они не были на самом
деле общековариантными, и ими не предусматривалась свертка тензора Риччи и введение
в уравнение его следа – скаляра Риччи. Эйнштейн сделал это в своей лекции от 25 ноября.
По-видимому, Гильберт внес исправление в пересмотренный вариант статьи, для того чтобы
он соответствовал версии Эйнштейна. Во внесенных исправлениях, когда он описывал гра-
витационные потенциалы, он великодушно добавил замечание “впервые введены Эйнштей-
ном”.
Защитники приоритета Гильберта (и недоброжелатели Эйнштейна) на указания на
исправления в его верстке парировали разными аргументами, в том числе тем, что в верстке
отсутствует одна часть и что введение следа, о котором шла речь, либо не нужно, либо оче-
видно.
Справедливости ради надо сказать, что оба ученых до некоторой степени независимо
получили в ноябре 1915 года математические уравнения, которые явились формальным
выражением общей теории, хотя каждый из них знал, что делает другой. Судя по исправле-
ниям, внесенным Гильбертом в его собственную верстку, Эйнштейн, видимо, опубликовал
окончательный вариант этих уравнений первым. И в конце концов, сам Гильберт отказался
в пользу Эйнштейна от приоритета и почестей.
В любом случае, не вызывало сомнений, что теория, описываемая этими уравнени-
ями, была построена Эйнштейном и объяснена им Гильберту тем летом во время их встречи
в Геттингене. Даже физик Кип Торн, один из тех, кто считал, что Гильберт первый вывел
правильные уравнения поля, тем не менее говорит, что Эйнштейн заслуживает чести быть
признанным автором теории, лежащей в основе уравнений. “Гильберт выполнил несколько
последних математических действий [для вывода уравнений] независимо и почти одновре-
менно с Эйнштейном, но Эйнштейн проделал практически все предшествующие действия, –
отмечает Торн. – Без Эйнштейна общие релятивистские законы гравитации могли бы не
быть обнаруженными еще несколько десятилетий”87.
Гильберт воспринимал это так же и был великодушен. Как он четко заявил в оконча-
тельном – опубликованном – варианте своей работы, “дифференциальные уравнения грави-
тации, которые приводятся здесь, как мне кажется, согласуются с великолепной общей тео-
рией относительности, построенной Эйнштейном”. Отныне он будет всегда признавать (и
таким образом выбивать стул из-под тех, кто будет использовать его имя, чтобы уменьшить
вклад Эйнштейна), что Эйнштейн был единственным автором теории относительности88.
“Каждый юноша, гуляющий по улицам Геттингена, понимает больше в геометрии четырех-
мерного пространства, чем Эйнштейн, – якобы сказал он, – тем не менее именно Эйнштейн
сделал эту работу, а не математики”89.
В действительности Эйнштейн и Гильберт снова вскоре стали друзьями. Гильберт
написал в декабре – всего через несколько недель после того, как их гонка с получением
уравнений поля была закончена, – и сообщил, что при его поддержке Эйнштейн был избран
в Геттингенскую академию. Выразив свою благодарность, Эйнштейн добавил: “Я чувствую
необходимость сказать вам еще кое-что”. В этом письме он объяснился: “Между нами воз-
никла некоторая неприязнь, причину которой я не хочу анализировать. Я боролся с чувством
горечи, вызванным этим обстоятельством, и борьба увенчалась полным успехом. Я думаю о
вас снова с ничем не омраченной сердечностью и прошу вас попытаться сделать то же самое
У. Айзексон. «Эйнштейн. Его жизнь и его Вселенная»
193
в отношении меня. Это было бы позором, если бы [общение] двух настоящих единомыш-
ленников, чуть приподнявшихся над этим убогим миром, не доставляло бы им радость”90.
Они возобновили регулярную переписку, делились идеями и составляли план помощи
в получении работы астроному Фрейндлиху. Более того, Эйнштейн снова посетил Геттинген
в феврале и на этот раз остановился в доме Гильберта.
Гордость Эйнштейна как автора теории была понятна. Как только он получил напеча-
танные копии своих четырех лекций, он отправил их друзьям. “Убедись, что ты внимательно
просмотрел их, – написал он одному. – Это самое ценное открытие в моей жизни”. Другому
он написал, что это “теория несравненной красоты”91.
В возрасте тридцати шести лет Эйнштейн совершил один из самых впечатляющих
и драматических переворотов в наших представлениях о Вселенной. Общая теория отно-
сительности была не просто интерпретацией некоторых экспериментальных данных или
открытием серии более точных законов. Это был совершенно новый способ восприятия
реальности.
Ньютон завещал Эйнштейну Вселенную, в которой время было абсолютной сущно-
стью и протекало независимо от объектов и наблюдателей и в которой пространство также
было абсолютной сущностью. Гравитация считалась силой, с которой массы действовали
друг на друга, не очень понятным образом распространяющейся через пустое простран-
ство. В рамках этой теории объекты подчинялись механическим законам, которые оказались
весьма точными и почти идеально описывали орбиты планет, диффузию газов, диффузию
молекул, распространение звуковых (но не световых) волн.
В своей специальной теории относительности Эйнштейн показал, что пространство
и время не могут существовать независимо, а, напротив, образуют единую ткань простран-
ства – времени. Теперь, с появлением его общей версии теории относительности, эта ткань
пространства – времени стала не просто вместилищем для объектов и событий. Она обрела
свою собственную динамику, которая, с одной стороны, определялась движением объектов
в ней, а с другой – определяла их движение внутри себя, в точности как ткань сетки батута
прогибается и образует рябь, когда по ней катится шар для боулинга и бильярдные шары. И в
свою очередь, если создать движущиеся по сетке батута искривления и рябь, они определят
путь, по которому покатятся шары и заставят бильярдные шары двигаться в направлении
шара для боулинга.
Искривление и рябь ткани пространства – времени объяснили гравитацию, ее экви-
валентность ускорению, и, как утверждал Эйнштейн, общую относительность всех форм
движения92. По мнению Пауля Дирака, лауреата Нобелевской премии и пионера кванто-
вой механики, это было “вероятно, крупнейшее научное открытие из всех сделанных когда-
либо”. Еще один великий физик XX века, Макс Борн, назвал это открытие “величайшим
успехом человеческих попыток понять природу, наиболее удивительным сочетанием фило-
софского понимания, физической интуиции и математического мастерства”93.
Эта гонка сильно подняла настроение Эйнштейна, хотя и ужасно вымотала его. Его
брак рухнул, в Европе бушевала война, но Эйнштейн был так счастлив, как не будет больше
никогда. “Мои самые смелые мечты сейчас осуществились, – ликовал он в письме к Бессо. –
Общая ковариантность. Движение перигелия Меркурия, сосчитанное удивительно точно”.
И подписался в конце: “Довольный, но обессиленный”94.
У. Айзексон. «Эйнштейн. Его жизнь и его Вселенная»
194
С уважением, Морозов Валерий Борисович

Аватара пользователя
morozov
Сообщения: 32093
Зарегистрирован: Вт май 17, 2005 18:44
Откуда: с Уралу
Контактная информация:

Re: Эйнштейн. Его жизнь и его Вселенная

Номер сообщения:#57   morozov » Чт апр 11, 2019 15:20

“Круговорот личной жизни”
Еще совсем молодым человеком Эйнштейн в письме к матери своей первой девушки
предсказал, что доставляющие радость занятия наукой будут для него убежищем от болез-
ненных личных переживаний. Так оно и вышло. Победить общую теорию относительности
оказалось легче, чем найти уравнения для сил, завертевших его семейные отношения.
Силы были разнонаправленными. В тот самый момент, когда он заканчивал вывод
своих уравнений поля, – в последнюю неделю ноября 1915 года – его сын Ганс Альберт ска-
зал Мишелю Бессо, что хотел бы провести Рождество вдвоем с отцом, желательно на горе
Цугерберг или в каком-то столь же уединенном месте. Но одновременно мальчик отправляет
отцу обидное для него письмо о том, что не хочет, чтобы тот вообще приезжал в Швейца-
рию1.
Как объяснить это противоречие? Порой казалось, что сознание Ганса Альберта раз-
двоилось. В конце концов, ему было только одиннадцать лет, и в нем боролись противоре-
чивые чувства к отцу. Это можно понять. Эйнштейн был человеком, умеющим убеждать,
ярким, а порой и харизматичным. Но он был довольно замкнутым и отрешенным и часто
дистанцировался – физически и эмоционально – от мальчика, которого воспитывала забот-
ливая мать, чувствовавшая себя униженной.
Упорство и терпение, которые Эйнштейн проявлял при работе над научными пробле-
мами, сочетались у него с нетерпением при решении личных проблем. И он сообщил сыну,
что отменил поездку. Прочитав последнюю лекцию по общей теории относительности, Эйн-
штейн написал ему: “Недружелюбный тон твоего письма очень сильно разочаровывает меня.
Я вижу, что мой приезд принесет тебе мало радости, поэтому я думаю, что мне нечего тря-
стись в поезде два часа двадцать минут”.
Возникла также размолвка, связанная с рождественским подарком. Ганс Альберт стал
заядлым лыжником, и Марич купила ему все необходимое – за 70 франков. “Мама купила все
при условии, что ты также поучаствуешь, – писал он, – и я буду считать это рождественским
подарком”. Эта просьба не понравилась Эйнштейну. Он ответил, что пошлет ему подарок
деньгами, подчеркнув: “Но я думаю, что этот роскошный подарок стоимостью 70 франков
не соответствует нашим скромным возможностям”2.
Бессо, чтобы примирить стороны, занялся, как он называл это, “пастырским увещева-
нием”: “Ты не должен сильно ругать мальчика”. Бессо считал, что источником возникших
трений была Марич, но призывал Эйнштейна помнить, что в ней есть “не только мелочность,
но и великодушие”. Он должен попытаться понять, призывал Бессо, как трудно для Марич
иметь с ним дело. “Роль жены гения никогда не бывает легкой”3. В случае Эйнштейна это
было несомненной правдой.
Разговоры вокруг предполагаемого визита Эйнштейна были частично вызваны недо-
разумением. Эйнштейн предполагал, что план устроить его встречу с сыном в доме Бессо
возник потому, что так хотели Марич и Ганс Альберт. Но все было как раз наоборот – маль-
чик не имел никакого желания слушать, как его отец и Бессо все время обсуждают физику.
Он хотел, чтобы отец, приехав, общался только с ним.
У. Айзексон. «Эйнштейн. Его жизнь и его Вселенная»
196
Кончилось тем, что Марич написала ему, чтобы прояснить ситуацию, и Эйнштейн оце-
нил это, сказав: “Я тоже чувствовал некоторое разочарование от того, что смогу общаться с
Альбертом только под наблюдением Бессо”.
В результате Эйнштейн вернулся к своему плану приехать Цюрих и пообещал, что эти
поездки будут регулярными и он будет видеться с сыном чаще. “ [Ганс] Альберт56 вступает
в возраст, в котором я могу значить очень много для него, – писал он. – Главным образом
я хочу научить его думать и оценивать вещи объективно”. Через неделю в другом письме к
Марич он подтвердил, что будет счастлив совершить эту поездку, “поскольку есть слабый
шанс порадовать Альберта своим приездом”. Он, однако, добавил многозначительно: “Наде-
юсь, что он примет меня достаточно радушно. Я ужасно устал и перетрудился и не готов
переносить новые волнения и разочарования”4.
Этой встрече не суждено было случиться. Эйнштейн по-прежнему чувствовал себя
измотанным, к тому же из-за войны возникли сложности с пересечением границ Германии.
За два дня до Рождества 1915 года, когда Эйнштейн должен был поехать в Швейцарию,
он, вместо того чтобы отправиться к сыну, написал ему письмо. “В последние несколько
месяцев я работал так напряженно, что мне необходимо отдохнуть во время рождественских
праздников, – писал он. – Кроме того, непонятно, удастся ли пересечь границу, так как в
последнее время она была почти постоянно закрыта. Вот почему я должен, к сожалению,
отказаться сейчас от поездки к тебе”.
Эйнштейн провел Рождество дома. В тот день он достал из портфеля несколько рисун-
ков, которые Ганс Альберт послал ему, и отправил мальчику открытку, написав, как ему
понравились его рисунки. Он пообещал, что приедет на Пасху, и выразил радость по поводу
того, что сын полюбил играть на фортепиано. “Может быть, ты сможешь выучить что-
нибудь, чтобы аккомпанировать скрипке, и тогда мы вместе сможем поиграть на Пасху”5.
После того как он и Марич разъехались, Эйнштейн сначала решил не добиваться раз-
вода – в том числе и потому, что он не хотел вступать в брак с Эльзой. Дружеские отношения
без особых обязательств его вполне устраивали. “Попытки загнать меня в брак исходят от
родителей моей кузины и в основном объясняются тщеславием, – написал Эйнштейн Цан-
геру на следующий день после презентации своей главной лекции в ноябре 1915 года, –
хотя и моральные предрассудки, которые все еще очень живы в старом поколении, играют
определенную роль. Если я позволю себе попасть в ловушку, моя жизнь станет сложнее, и
прежде всего это, вероятно, будет тяжелым ударом для моих мальчиков. Таким образом, я не
должен позволить себе поддаваться своим порывам или слезам, а должен оставить все как
есть”. То же он повторил Бессо6.
Бессо и Цангер согласились, что он не должен требовать развода. “Важно, что Эйн-
штейн знает, что его самые верные друзья, – написал Бессо Цангеру, – будут рассматривать
развод и последующий повторный брак как великое зло”7.
Но Эльза и ее семья продолжали настаивать на разводе. В конце концов в феврале 1916
года Эйнштейн написал Марич, предлагая, точнее, умоляя ее согласиться на развод, “чтобы
мы могли устроить оставшуюся часть нашей жизни независимо друг от друга”. Он пред-
ложил, чтобы соглашение о разводе де-факто, которое они разработали с помощью Фрица
Габера, послужило в качестве основы для развода де-юре. Он пообещал: “Детали наверняка
56 Для ясности я называю мальчика обоими данными ему именами – Ганс Альберт, хотя его отец обычно называл его
просто Альбертом. В какой-то момент Эйнштейн написал письмо своему сыну и подписал его “Альберт” вместо “папа”.
Свое следующее письмо он начал с неловкого объяснения: “Причина странной подписи на моем последнем письме кроется
в моей рассеянности: вместо того чтобы подписаться своим именем, я часто в конце ставлю имя человека, которому письмо
адресовано” (Эйнштейн – Гансу Альберту Эйнштейну, 11 и 16 марта, 1916 г.). – Прим. авт.
У. Айзексон. «Эйнштейн. Его жизнь и его Вселенная»
197
можно будет согласовать так, чтобы ты была довольна”. В этом его письме также содержа-
лись инструкции о том, как обеспечить мальчиков достаточным количеством кальция8.
Когда Марич сопротивлялась, Эйнштейн становился более настойчивым. “Для тебя это
будет простой формальностью, – писал он, – для меня, однако, это настоятельная необходи-
мость”. Он сообщил Марич, что у Эльзы две дочери, чьи репутации и шансы на брак падают
из-за со “сплетен” о незаконной связи их матери с Эйнштейном. “Это давит на меня, и мы
должны оформить официальный брак, – написал он Марич, – попробуй разочек представить
себя на моем месте”.
В качестве компенсации он предложил посылать ей больше денег. “Ты выиграешь от
этих перемен, – писал он Марич. – Я хочу давать больше, чем обещал раньше”. Он переведет
ей 6 тысяч франков в счет фонда для детей и увеличит ей выплаты до 5600 франков в год.
“Оставляя себе средства только “на хлеб и воду”, я доказываю тебе, что благополучие моих
мальчиков для меня важнее всего, что есть в мире”.
В свою очередь, он просил, чтобы его сыновья могли навещать его в Берлине. Он
пообещал, что они не будут видеться с Эльзой. И еще добавил странную фразу: он не будет
жить в одной квартире с Эльзой, даже если они поженятся, и у него будет своя собственная
квартира. “Я никогда не откажусь от одинокой жизни, которая представляется мне неопису-
емым блаженством”.
Марич не разрешила мальчикам навещать его в Берлине. Но она дала предварительное
согласие – во всяком случае, так думал Эйнштейн – начать переговоры о разводе9.
Как он и обещал Гансу Альберту, Эйнштейн прибыл в Швейцарию в начале апреля
1916 года, собираясь провести там трехнедельные пасхальные каникулы, и остановился в
гостинице недалеко от железнодорожного вокзала Цюриха. Вначале все шло очень хорошо.
К нему пришли мальчики, и встреча была радостной. Из отеля он послал Марич благодар-
ственную записку:
“Я восхищен хорошим состоянием наших мальчиков. Они находятся
в такой отличной физической и психической форме, что нельзя и желать
большего. И я понимаю, что это в основном из-за правильного воспитания,
которое ты им обеспечила. Я также благодарен, что ты не настраиваешь
детей против меня. Они встретили меня тепло и естественно”.
Марич сообщила ему, что хотела бы увидеться с Эйнштейном, чтобы увериться в том,
что он действительно сам хочет развестись, а не делает это под давлением Эльзы. И Бессо,
и Цангер попытались устроить эту встречу, но Эйнштейн отказался. В записке Марич он
написал: “В нашем разговоре не будет никакого смысла, он может только разбередить старые
раны”10.
Как Ганс Альберт и хотел, Эйнштейн взял его одного на запланированную на десять
дней пешеходную экскурсию по горам вблизи озера Люцерн. Там их настигла метель, часто
случающаяся в конце сезона, и они не могли даже выйти из гостиницы, чему сначала они
оба обрадовались. “Мы застряли в снегах в Силисберге, но только счастливы этим, – напи-
сал Эйнштейн Эльзе. – Мальчик радует меня, особенно своими умными вопросами и своей
нетребовательностью. Между нами нет разногласий”. К сожалению, вскоре погода, а также,
возможно, их вынужденная замкнутость друг на друге стала их тяготить, и они вернулись
в Цюрих на несколько дней раньше11.
По возвращении в Цюрих напряженность в отношениях вернулась. Однажды утром
Ганс Альберт пришел с отцом в Физический институт, чтобы присутствовать при каком-то
эксперименте. Это было достаточно интересное дело, но мальчик, уходя на обед, позвал отца
приехать к ним домой, чтобы по крайней мере нанести визит вежливости Марич.
У. Айзексон. «Эйнштейн. Его жизнь и его Вселенная»
198
Эйнштейн отказался. Ганс Альберт, которому как раз должно было исполниться две-
надцать лет, рассердился и сказал, что, если его отец не передумает, он не вернется после
обеда наблюдать за завершением эксперимента. Эйнштейн решения не поменял. “Вот так
обстоят дела сейчас, – сообщил он Эльзе через неделю, в тот день, когда уехал из Цюриха. –
Никого из детей я больше не видел”12.
У Марич вследствие этого случился эмоциональный и физический срыв. В июле 1916
года у нее был ряд мелких сердечных приступов, сопровождавшихся крайним беспокой-
ством, и врачи рекомендовали ей постельный режим. Дети переехали к Бессо, а затем в
Лозанну, к подруге Марич Элен Савич, которая пережидала в Швейцарии войну.
Бессо и Цангер пытался вызвать Эйнштейна из Берлина, чтобы он побыл со своими
сыновьями. Но Эйнштейн отказался. “Если я поеду в Цюрих, жена будет требовать свида-
ния со мной, – писал он Бессо, – а от этого я должен буду отказаться – отчасти из-за при-
нятого решения, отчасти чтобы не доставлять ей беспокойства. Кроме того, ты знаешь, что
отношения между детьми и мной во время моего пребывания в Цюрихе на Пасху так сильно
ухудшились (после очень многообещающего начала), что я очень сомневаюсь, что мое при-
сутствие их поддержит”.
Эйнштейн предположил, что болезнь его жены была вызвана в значительной сте-
пени психологическими причинами и даже, может быть, отчасти является притворством.
Он написал Цангеру: “Разве невозможно, чтобы причиной всему были нервы?” В письме к
Бессо он выразился более прямолинейно: “У меня есть подозрение, что эта женщина моро-
чит голову вам обоим, пользуясь вашим мягкосердечием. Она не боится использовать все
средства, когда хочет чего-то добиться. Вы понятия не имеете о природном лукавстве этой
женщины”13. Мать Эйнштейна тоже так считала и сказала Эльзе: “Милева никогда не была
так больна, как ты, кажется, думаешь”14.
Эйнштейн попросил Бессо держать его в курсе ситуации и добавил (с некоторой долей
научного юмора), что его отчеты не должны быть логически “связными”, поскольку “это
допустимо в век квантовой теории”. Бессо не поддержал шутливый тон и написал Эйн-
штейну резкое письмо, объясняя, что состояние Марич не было “обманом”, а наоборот,
серьезно и что оно было вызвано эмоциональным стрессом. Жена Бессо Анна выразилась
еще жестче, добавив от себя приписку к письму мужа, обращаясь к Эйнштейну непривычно
формально, на “вы”15.
Эйнштейн перестал подозревать, что Марич притворяется больной, но уверял, что ее
эмоциональные переживания были немотивированными. Он писал Бессо: “Она ведет без-
заботный образ жизни, живет в сказочном районе, ее драгоценные мальчики при ней, у нее
есть возможность распоряжаться своим временем и делать что она хочет, и при этом она
искренне считает себя обиженной стороной”.
Эйнштейн был особенно уязвлен холодной припиской, автором которой он по ошибке
посчитал Мишеля, а не Анну Бессо. И добавил свой собственный постскриптум: “Мы пони-
мали друг друга в течение двадцати лет, а теперь я вижу, что ты ожесточаешься по отноше-
нию ко мне из-за женщины, с которой у тебя нет ничего общего. Перестань!” В тот же день
он понял, что суровый постскриптум Анны ошибочно принял за приписку ее мужа, и быстро
послал другую записку, в которой перед ним извинялся16.
По совету Цангера Марич отправилась лечиться в санаторий. Эйнштейн все еще не
хотел ехать в Цюрих, хотя мальчики остались дома одни со служанкой. Он сказал Цангеру,
что приедет, “если ты считаешь, что это необходимо”. Цангер на приезде не настаивал и
объяснил это Бессо так: “Напряженность с обеих сторон слишком велика”. И Бессо с ним
согласился17.
У. Айзексон. «Эйнштейн. Его жизнь и его Вселенная»
199
Несмотря на внешнюю холодность, Эйнштейн любил своих сыновей и всегда забо-
тился о них. Пожалуйста, передай им, просил он Цангера, что отец возьмет их под опеку,
если их мать умрет. “Я бы воспитал обоих мальчиков сам, – сказал он, – они бы обучались
дома, и я бы учил их, насколько это было бы возможным для меня”. В различных пись-
мах в течение ближайших нескольких месяцев Эйнштейн описывал разные свои прожекты
по поводу домашнего образования сыновей – чему он будет их учить и даже на какие про-
гулки они будут ходить. Он написал Гансу Альберту, заверив его: “Я постоянно думаю о вас
обоих”18.
Но Ганс Альберт был так зол или ему было так больно, что он перестал отвечать на
письма отца. “Я считаю, что его отношение ко мне опустилось ниже точки замерзания, –
сетовал Эйнштейн Бессо. – В данных обстоятельствах я бы отреагировал так же”. После трех
писем к сыну, которые три месяца оставались без ответа, Эйнштейн написал ему жалобное
письмо: “Ты забыл своего отца? Что же, мы так никогда больше и не увидим друг друга?”19
Наконец мальчик ответил, отправив фотографию лодки, которую он вырезал из дерева.
Еще он описал возвращение своей матери из санатория. “Когда мама приехала домой, мы
устроили праздник. Я подготовил сонату Моцарта, а Тете разучил песню”20.
В этой печальной ситуации Эйнштейн уступил: он решил не просить у Марич развода,
по крайней мере до поры до времени. Казалось, это помогло ее выздоровлению. “Я поста-
раюсь не давать ей поводов для волнения, – написал он Бессо, – я отказался от мысли запу-
стить дело с разводом. Теперь возвращаюсь к научным делам!” 21
И действительно, всякий раз, когда на него наваливались личные проблемы, он искал
спасения в работе. Это защищало его, позволяло ему бежать от них. Как он написал Элен
Савич, вероятно рассчитывая, что она расскажет об этом своей подруге Марич, он плани-
ровал погрузиться в научную работу. “Я напоминаю себе дальнозоркого человека, который
любуется видом необъятного неба, а то, что расположено на переднем плане, его тревожит
только тогда, когда там находится непрозрачный объект, который мешает ему видеть дали”22.
Таким образом, хотя войны на личном фронте продолжали бушевать, научные занятия
приносили ему утешение. В 1916 году он снова начал писать работу о квантах. Он также
написал формальное изложение своей общей теории относительности, гораздо более все-
объемлющее и немного более доступное для понимания, чем лекции, которые он читал,
когда состязался за первенство с Гильбертом в предыдущем ноябре23.
Кроме того, он написал и еще более понятную версию теории – книгу для непрофес-
сионального читателя “О специальной и общей теории относительности (общедоступное
изложение)”, которая остается популярной и по сей день. Чтобы убедиться, что обычный
человек поймет его, он каждую страницу читал вслух дочери Эльзы Марго и часто останав-
ливался и спрашивал, действительно ли она поняла прочитанное. Она неизменно отвечала:
“Да, Альберт”, – хотя все это было для нее (как она призналась потом) полной абракадаб-
рой24.
В докладе на праздновании шестидесятилетия Макса Планка он говорил о том, что
для ученого наука – лучшее убежище от душевных переживаний. Предполагалось, что он
говорит о Планке, но на самом деле эти размышления больше относились к самому Эйн-
штейну. “Один из самых сильных мотивов, заставляющих людей заниматься искусством и
наукой, – желание вырваться из повседневной жизни с ее мучительной грубостью и безна-
дежной пустотой, – сказал тогда Эйнштейн. – Такие люди делают космос и его строение цен-
тром их эмоциональной жизни, чтобы обрести покой и уверенность, которые они не могут
найти в тесном круговороте личной жизни”25.
С уважением, Морозов Валерий Борисович

Аватара пользователя
morozov
Сообщения: 32093
Зарегистрирован: Вт май 17, 2005 18:44
Откуда: с Уралу
Контактная информация:

Re: Эйнштейн. Его жизнь и его Вселенная

Номер сообщения:#58   morozov » Пн апр 15, 2019 10:40

Соглашение
В начале 1917 года настала очередь Эйнштейна заболеть. Он свалился с болями в
животе и сначала подумал, что это рак. Теперь, когда он считал, что его миссия выполнена,
смерть его не пугала. Астроному Фрейндлиху он рассказал, что не боится смерти, поскольку
уже закончил свою теорию относительности.
Фрейндлих, напротив, стал волноваться о здоровье друга, ведь тому было тогда всего
тридцать восемь лет. Он послал Эйнштейна к врачу, который диагностировал у него хрони-
ческое заболевание желудка, усугубившееся плохим питанием вследствие войны.
Он прописал ему четырехнедельную диету, состоящую из риса, макарон и сухарей.
Это заболевание желудка будет сильно мучить его в течение последующих четырех лет
и потом останется на всю жизнь. Он жил один и питался не лучшим образом, и, чтобы помочь
выдержать предписанную диету, Цангер из Цюриха отправлял ему продуктовые посылки.
Тем не менее за два месяца Эйнштейн потерял около двадцати трех килограммов. Наконец
летом 1917 года Эльза помогла снять ему вторую квартиру в том же доме, где жила сама, и
поселила его там в качестве соседа, кавалера и подопечного26.
Эльза испытывала большое удовольствие, добывая подходившие ему продукты. Хотя
из-за войны и простые продукты было трудно найти, она была и находчивой, и достаточно
богатой, чтобы доставать яйца, сливочное масло и хлеб – всё, что он любил. Каждый день
она готовила для него, хлопотала над ним, даже покупала ему сигары, а ее родители тоже
помогали, приглашая их обоих к себе, чтобы угостить хорошим обедом27.
Здоровье его младшего сына, Эдуарда, также было весьма хрупким. Он еще раз подхва-
тил простуду, а в начале 1917 года – воспаление легких. Получив пессимистический меди-
цинский прогноз от его врача, Эйнштейн пожаловался Бессо: “Состояние моего маленького
мальчика сильно угнетает меня. Он, скорее всего, не станет полноценно развитым челове-
ком. Кто знает, не лучше было бы для него, если бы он ушел еще до того, как познал жизнь”.
В письмах к Цангеру он размышлял о “спартанском методе” – сбрасывании больных
детей со скалы, но сказал, что не может согласиться с таким подходом. Напротив, он пообе-
щал оплатить все затраты, чтобы обеспечить Эдуарду уход, и попросил Цангера отправить
Эдуарда в любое лечебное заведение, которое он посчитает лучшим. “Даже если ты гово-
ришь себе, что все усилия бесполезны, отправь его в любом случае, чтобы моя жена и мой
Альберт понимали, что что-то предпринимается”28.
В то лето Эйнштейн опять поехал в Швейцарию, чтобы отвезти Эдуарда в санаторий,
расположенный в швейцарской деревушке Ароза. Его способность с помощью занятий нау-
кой подняться над личными страданиями была продемонстрирована в письме, посланном
его другу-физику Паулю Эренфесту: “Малыш очень болезненный, и ему необходимо оста-
ваться в Арозе целый год. Моя жена также больна. Заботы и еще раз заботы. Несмотря на
это, я нашел хорошее обобщение квантового условия Зоммерфельда – Эпштейна”29.
Ганс Альберт присоединился к своему отцу, чтобы вместе с ним отвезти Эдуарда в
Арозу, а потом, когда Эйнштейн остановился у сестры Майи и ее мужа Пауля Винтелера в
Люцерне, он навестил там отца и нашел его прикованным к постели из-за болей в желудке,
так что ему пришлось гулять по окрестностям не с ним, а с дядей Паулем. Постепенно, если
не считать нескольких черных полос, отношения Эйнштейна с его старшим сыном стали
восстанавливаться. “Письмо от моего Альберта доставило мне самую большую за весь про-
шлый год радость, – писал он Цангеру. – Такое блаженство – почувствовать тесную связь
между нами”. Гнет финансовых забот также ослаб. “Я получил премию в 1500 крон от Вен-
ской академии, которые мы можем использовать для лечения Тете”30.
У. Айзексон. «Эйнштейн. Его жизнь и его Вселенная»
201
Теперь, когда он переехал в тот же дом, где жила Эльза, которая кормила его и в конце
концов выходила, опять с неизбежностью должен был встать вопрос о разводе с Марич. И
в начале 1918 года он был поднят. “Желание привести мои личные дела в некоторый поря-
док побуждает меня вторично предложить тебе развестись, – писал он. – Я решил сделать
все, чтобы этот шаг стал возможным”. На этот раз его финансовое предложение было еще
более щедрым. Он будет платить ей 9 тысяч марок вместо прежних 6 тысяч марок годового
содержания при условии, что 2 тысячи из них будут откладываться на нужды детей 57.
И затем он добавил необычное новое предложение Марич: “Нобелевская премия –
если ты согласишься на развод и если она будет мне присуждена – полностью будет отдана
тебе”31. Он был убежден, и на это у него имелись веские основания, что когда-нибудь он
получит Нобелевскую премию. Несмотря на то что научное сообщество еще не полностью
прониклось идеей специальной теории относительности, а тем более его новой и недоказан-
ной общей теорией относительности, в конечном итоге это произойдет. Или же будет при-
знана его разрушающая основы физики концепция световых квантов и объяснение фотоэф-
фекта.
В финансовом отношении это было заманчивое предложение. Нобелевская премия
была тогда, как и сейчас, очень большой суммой в денежном выражении, в действительно-
сти – огромной: в 1918 году она составляла около 135 тысяч шведских крон, или 225 тысяч
немецких марок, – в тридцать семь раз больше того, что Марич получала в год. Кроме того,
немецкая марка начинала падать, а Нобелевская премия выплачивалась в стабильной швед-
ской валюте. Самое главное, что в этом была какая-то символическая справедливость: в 1905
году Марич помогала Эйнштейну выполнять математические расчеты, читала корректуры
его работ и обеспечивала домашний тыл, и теперь она имела право получить часть награды.
Сначала она была в ярости. “Ровно два года назад подобные письма толкнули меня в
бездну страданий, от которых я до сих пор не могу прийти в себя, – ответила она. – Зачем
ты бесконечно мучаешь меня? Я ведь не заслужила этого”32.
Но через несколько дней она изменила отношение к ситуации и стала воспринимать
ее более объективно. В ее жизни настал худший период. Она страдала от приступов боли,
тревоги и депрессии, ее младший сын был в санатории, сестра, приехавшая ей помочь, тоже
впала в депрессию, и ее поместили в сумасшедший дом. А ее брат, который служил санита-
ром в австрийской армии, попал в плен к русским. Возможно, на самом деле для нее было
лучшим выходом прекратить борьбу с мужем и получить финансовую независимость. Она
обсудила этот вариант с соседом Эмилем Цюрхером – адвокатом и другом.
Через несколько дней она решила принять предложение. “Пусть твой адвокат напишет
доктору Цюрхеру, каким, по его предположениям, должен быть этот контракт, – написала
она. – Я должна передать решение неприятных вопросов объективным людям. Я не хочу
вставать на пути твоего счастья, раз ты все решил”33.
Переговоры велись весь апрель в письмах и с помощью третьих лиц. В какой-то момент
Эйнштейн печально пошутил: “Мне любопытно, что будет длиться дольше – мировая война
или наш бракоразводный процесс”. Но, поскольку события развивались в том направлении,
в котором он хотел, он весело добавил: “В сравнении с этим [войной] наш мелкий вопрос
все-таки намного более приятен. Нежный привет тебе и поцелуи мальчикам”.
57 Зарплата Эйнштейна после уплаты налогов составляла 13 тысяч марок. Инфляция наступала, и немецкая марка упала
с 24 центов в 1914 г. до 19 центов в январе 1918 г. На одну марку в тот момент можно было купить два десятка яиц или
четыре буханки хлеба. (Через год марка будет стоить всего 12 центов, а когда в январе 1920 года наступила гиперинфляция
– только 2 цента.) Содержание Марич, в январе 1918 года равное 6 тысячам марок, таким образом, было эквивалентно
примерно 1140 долларов, или – с поправкой на инфляцию – чуть менее 15 тысяч в долларах 2006 года. Эйнштейн предложил
увеличить его на 50 %. – Прим. авт.
У. Айзексон. «Эйнштейн. Его жизнь и его Вселенная»
202
Главная проблема была в деньгах. Марич жаловалась подруге, что из-за Эльзы Эйн-
штейн стал скупым (на самом деле он таким никогда не был). “Эльза очень жадная, – писала
Марич. – Ее две сестры очень богаты, и она всегда завидовала им”. Они с Эйнштейном обме-
нивались письмами, в которых обсуждалось, как именно деньги предполагаемой Нобелев-
ской премии будут выплачиваться, какое право будут иметь на них дети, что будет с ней, если
она снова выйдет замуж, и даже то, какая компенсация ей полагается в том маловероятном
случае, если премия не будет ему присуждена34.
Еще один спорный вопрос состоял в том, могут ли его сыновья навещать его в Берлине.
На этом запрете Марич упорно настаивала35. Наконец в конце апреля он сдался и принял
это последнее условие. “Я сдаюсь в вопросе о детях, потому что теперь верю, что ты хочешь
решить вопросы в духе примирения, – писал он. – Может быть, ты позже поменяешь мнение
и не будешь возражать против приезда мальчиков. А пока я буду видеться с ними в Швей-
царии”36.
Учитывая плохое состояние здоровья Марич, Эйнштейн пытался предложить другой
вариант: обоих мальчиков поселить поблизости от матери – в Люцерне у его сестры Майи и
ее мужа Пауля Винтелера. Винтелеры готовы были взять опеку над своими племянниками и
однажды даже отправились поездом в Берн, чтобы понять, можно ли это организовать. Но,
когда они прибыли, Цангер был в отъезде, а они рассчитывали заручиться его поддержкой,
прежде чем обсуждать вопрос с Марич. Поэтому Пауль зашел к своей вздорной сестре Анне,
бывшей замужем за Мишелем Бессо, чтобы выяснить, можно ли переночевать у них.
Он не планировал рассказывать Анне о цели их приезда, так как она считала себя
защитницей Марич и заходилась в приступе праведного негодования, когда ей казалось, что
ту обижают. “Но она догадалась о цели нашего приезда, – сообщила Майя Эйнштейну, –
и, когда Пауль подтвердил ее подозрения, на него пролился поток обвинений, попреков и
угроз”37.
Тогда Эйнштейн написал письмо Анне, попытавшись заручиться ее поддержкой.
Марич, утверждал он, учитывая ее здоровье, “не в состоянии вести домашнее хозяйство”.
Было бы лучше, если бы Ганс Альберт переехал жить к Майе и Паулю, написал он. Эдуард
мог либо тоже жить там, либо остаться в горном санатории, пока его здоровье не улучшится.
Эйнштейн будет платить за все это, включая содержание Марич в санатории в Люцерне, где
она могла бы каждый день видеться со своими сыновьями.
К сожалению, Эйнштейн сделал ошибку, попросив Анну в конце письма помочь раз-
решить ситуацию так, чтобы он смог жениться на Эльзе и наконец покончить с двусмыслен-
ностью их отношений, от которой страдает репутация ее дочерей. “Подумай о двух молодых
девушках, чьи шансы выйти замуж из-за семейной ситуации падают, – написал он, – замолви
за меня при случае словечко перед Мицей [Марич] и дай ей понять, как нехорошо усложнять
жизнь другим людям”38.
Анна ответила, что это Эльза эгоистка. “Если Эльза так боялась за свою репутацию,
она не должна была бегать за тобой так открыто”39.
По правде говоря, у Анны был достаточно сложный характер, и она вскоре поссорилась
и с Марич, так что Марич пожаловалась Эйнштейну: “Она пыталась вмешиваться в мои дела,
причем так, что я почувствовала злой умысел”. Но это по крайней мере помогло улучшить
отношения между Эйнштейном и Марич. “Я вижу из твоего письма, что у тебя тоже воз-
никли проблемы с Анной Бессо, – написал он Марич сразу после того, как она согласилась с
условиями развода. – Мне она присылала такие грубые письма, что я прекратил общение”40.
Решение о разводе было достигнуто только через несколько месяцев, но теперь, когда
переговоры были завершены, все, казалось, почувствовали облегчение, поскольку забрез-
жил свет в конце туннеля. Здоровье Марич улучшилось настолько, что она смогла жить с
У. Айзексон. «Эйнштейн. Его жизнь и его Вселенная»
203
детьми41, а письма из Берлина в Цюрих и обратно стали дружелюбнее. “Пока мы с женой
переписывались по поводу развода, у нас установились удовлетворительные отношения, –
написал он Цангеру. – Поистине, забавный повод для примирения”42.
Эта разрядка напряженности означала, что у Эйнштейн появилась возможность выби-
рать, как провести летние каникулы в 1918 году: либо навестить своих детей в Цюрихе, либо
провести более ленивый отпуск с Эльзой. Он выбрал последнее, отчасти потому, что его
врач не рекомендовал подниматься в горы, и семь недель они с Эльзой отдыхали на курорте
Аренсхоп на Балтийском море. Он привез с собой книгу для пляжного чтения – “Проле-
гомены” Иммануила Канта – и проводил “бесчисленные часы в размышлениях о кванто-
вой проблеме”, наслаждаясь передышкой в работе и тем, что боль в желудке отступила.
“Никаких телефонных звонков, никаких обязанностей, абсолютное спокойствие, – писал он
другу. – Я лежу на берегу, как крокодил, поджариваюсь на солнце, никогда не заглядываю в
газеты и нисколько не беспокоюсь о так называемых мировых проблемах”43.
Во время этих замечательных каникул он пытался успокоить Ганса Альберта, который
написал ему, что скучает по отцу: “Напиши мне, пожалуйста, по крайней мере, почему ты
не приезжаешь”44. Тон объяснения Эйнштейна был грустным и виноватым: “Ты можешь
легко понять, почему я не смог приехать. Этой зимой мне было так плохо, что мне пришлось
два месяца провести в постели. Каждое блюдо для меня должно готовиться специальным
образом. Я не могу делать резких движений. Так что мне не разрешили ни ходить на прогулку
с тобой, ни питаться в отеле… К этому следует добавить, что я поссорился с Анной Бессо и
не хочу снова стать обузой для господина Цангера, и наконец, я сомневался, значил бы что-
нибудь мой приезд для тебя”45.
Его сын все понимал. Он писал ему письма, полные новостей и идей, включая описание
и эскиз маятника внутри монорельса, который бы качался и разрывал электрическую цепь,
когда поезд слишком сильно наклоняется.
Эйнштейн несправедливо укорял Ганса Альберта за то, что тот не нашел способа прие-
хать к нему в Германию на каникулы. Это потребовало бы от Марич отказаться от запрета на
такие поездки, внесенного в их соглашение о разводе, да и вообще это было невыполнимо.
“Мой приезд в Германию едва ли не более невозможен, чем твой приезд сюда, – писал ему
Ганс Альберт, – потому что сейчас я единственный в семье могу ходить за покупками”46.
И как раз в это время Эйнштейн, стремившийся быть ближе к своим мальчикам, под-
вергся искушению вернуться в Цюрих. Во время своего балтийского отпуска 1918 года
он получил совместное приглашение на работу от Цюрихского университета и его старого
Политехникума. Физик Эдгар Мейер сообщил ему: “Вы можете на этой должности зани-
маться всем, чем хотите”. В шутку Эйнштейн написал Бессо: “Как рад я был бы восемна-
дцать лет назад, если бы мне предложили хотя бы позицию ассистента”47.
Эйнштейн признался, что мучился, принимая решение. Цюрих был его “настоящим
домом”, а Швейцария – единственной страной, с которой он чувствовал какую-то родствен-
ную связь. Кроме того, там он был бы рядом с сыновьями.
Но было одно препятствие: если он бы переехал поближе к своим сыновьям, он бы
оказался рядом с их матерью. Даже Эйнштейну, который умел абстрагироваться от личных
переживаний, было бы трудно жить с Эльзой в том же городе, где жила его первая жена. “Мои
основные личные проблемы никогда не кончатся, если я снова брошу якорь в Цюрихе, –
написал он Бессо, – хотя перспектива быть рядом с моими детьми кажется заманчивой”48.
Эльза была категорически против такого решения, ее такая перспектива ужасала. Она
умоляла Эйнштейна не принимать предложения. Эйнштейн, видимо, относился весьма вни-
У. Айзексон. «Эйнштейн. Его жизнь и его Вселенная»
204
мательно к желаниям Эльзы и поэтому отказался от перехода на полную ставку в Цюрих-
ский университет.
Но он выбрал вариант, которого обычно избегал: компромисс. Он сохранил свой пост
в Берлине, но согласился быть еще и приглашенным лектором в Цюрихе, то есть приезжать
туда два раза в год и читать лекции в течение месяца. Это, как он подумал, может стать
обоюдовыгодным решением.
Со свойственной швейцарцам сверхосторожностью цюрихское начальство утвердило
контракт на чтение лекций, по которому Эйнштейну “в порядке эксперимента” оплачивали
его расходы, но не платили гонорар. Как вскоре выяснилось, они поступили мудро: сначала
лекции Эйнштейна действительно пользовались большой популярностью, но постепенно на
них стало приходить все меньше слушателей, и через два года их отменили.
С уважением, Морозов Валерий Борисович

Аватара пользователя
morozov
Сообщения: 32093
Зарегистрирован: Вт май 17, 2005 18:44
Откуда: с Уралу
Контактная информация:

Re: Эйнштейн. Его жизнь и его Вселенная

Номер сообщения:#59   morozov » Пн июн 03, 2019 14:43

Социал-демократ
В письме к Марич Эйнштейн полушутя задался вопросом о том, что окончится раньше
– мировая война или их бракоразводный процесс. Как оказалось, и та и другая катастрофа
завершились не лучшими финалами в конце 1918 года. Когда в ноябре того года рушился
немецкий Рейх, восстание моряков в Киле переросло во всеобщую забастовку и народное
восстание. Девятого ноября, в день, когда протестующие заняли рейхстаг и кайзер отрекся
от престола, Эйнштейн записал в своем лекционном журнале: “Учебные занятия отменены
из-за революции”. Четыре дня спустя революционный комитет рабочих и студентов взял
власть в Берлинском университете и заключил под стражу деканов и ректора.
Когда разразилась война, Эйнштейн впервые стал выступать публично, открыто защи-
щая интернационализм и европейский федерализм и призывая к сопротивлению милита-
ризму. Теперь, когда наступил мир, внимание Эйнштейна переключилось в основном на
внутриполитические и социальные вопросы.
Эйнштейн, поклонник Йоста Винтелера и друг Фридриха Адлера, с юности был при-
верженцем идеалов социализма и индивидуальной свободы. Революция в Берлине, возглав-
ленная социалистами, рабочими советами, коммунистами и другими левыми, заставила его
столкнуться с ситуацией, когда эти два идеала вошли в противоречие.
Всю оставшуюся часть жизни Эйнштейн будет защищать и разъяснять демократиче-
ский социализм, основанный на либеральных и антиавторитарных ценностях. Он выступал
за равенство, социальную справедливость и контролируемый капитализм. Кроме того, он
был рьяным защитником проигравшего. Но Эйнштейн всегда отстаивал свободу личности, и
всякий раз, когда какие-нибудь революционеры переходили грань и пытались большевист-
скими методами навязать централизованное управление или когда режимы вроде того, что
установился в России, казались ему авторитарными, он выказывал свое отрицательное отно-
шение к ним.
“Социализм, по его понятиям, отражал желание ликвидировать из этических сооб-
ражений ужасную пропасть между классами и установить более справедливую экономи-
ческую систему, – описывал в 1920 году муж его падчерицы политические взгляды Эйн-
штейна. – И все же он не мог принять социалистическую программу. Он слишком ценил
одиночество и счастье быть свободным, поэтому не мог принять систему, которая угрожала
полностью подавить индивидуальность”49.
Эта его позиция оставалась всегда неизменной. Отто Натан – социалист, ставший близ-
ким другом Эйнштейна, а затем, после переезда в Америку, его литературным агентом при
жизни и душеприказчиком после смерти, – рассказывал: “Основа политической философии
Эйнштейна существенно не менялась на протяжении всей его жизни: в 1918 году он при-
ветствовал революционное движение в Германии из-за интереса к социализму, в особенно-
сти из-за его глубокой и безусловной преданности демократии. Основой его политических
взглядов были признание достоинства личности и защита политических и интеллектуаль-
ных свобод”50.
Когда студенты-революционеры в Берлине арестовали ректора университета и дека-
нов факультетов, Эйнштейн попробовал применить эту философию на практике. В тот день
физик Макс Борн лежал в постели с гриппом. Ему позвонил Эйнштейн. Он направлялся в
университет, чтобы попробовать освободить ректора и деканов, и заставил и Борна встать с
постели и поехать с ним. Они также вызвали своего друга, основателя гештальтпсихологии
Макса Вертгеймера – возможно, в надежде, что его специальность может оказаться более
полезной для выполнения данной задачи, чем теоретическая физика.
У. Айзексон. «Эйнштейн. Его жизнь и его Вселенная»
206
Они втроем сели на трамвай на остановке рядом с домом Эйнштейна и поехали к рейхс-
тагу, где шел митинг студентов. Сначала они не могли пройти сквозь плотную толпу, но,
когда Эйнштейна узнали, толпа расступилась, и их сопроводили в конференц-зал, где засе-
дал студенческий совет.
Председатель поприветствовал их и попросил подождать, пока группа закончит выра-
ботку нового устава по управлению университетом. Затем он повернулся к Эйнштейну и
обратился к нему со словами: “Прежде чем перейти к вашему требованию, профессор Эйн-
штейн, могу ли я спросить, что вы думаете о новом уставе?”
Некоторые люди обладают врожденной способностью уйти от прямого ответа, попы-
таться подстроиться под своих слушателей и избежать конфронтации. Но Эйнштейн был
не таков. Он помолчал мгновение и, не скрывая своего критического отношения, ответил
так: “Я всегда думал, что самым главным достоянием Немецкого университета является
академическая свобода, благодаря которой лекторам ни в коей мере не предписывается,
чему нужно учить студентов, а студенты не подвергаются жесткому контролю и имеют воз-
можность самостоятельно выбирать, какие лекции им посещать… Ваш новый устав, мне
кажется, отменяет все это. Мне бы было очень жаль, если бы с этими прежними свободами
были покончено”. После этого, как вспоминал Борн, “эти высокомерные молодые люди оза-
даченно замолчали”.
Но к успеху миссии это не привело. После недолгого обсуждения студенты решили, что
они не имеют права освободить ректора и деканов, и Эйнштейн с товарищами отправился во
дворец рейхсканцлера, чтобы найти кого-то, кто обладает таким правом. Они смогли найти
нового немецкого рейхспрезидента, который казался затравленным и сбитым с толку и с
большой готовностью написал записку, разрешающую освобождение.
Записка сработала. Троице удалось освободить своих коллег, и, как вспоминал Борн,
“мы покинули дворец рейсхканцлера в приподнятом настроении, чувствуя, что приняли уча-
стие в историческом событии, и надеясь, что видели последнее проявление прусского неве-
жества”51.
Затем Эйнштейн пошел дальше по улице – туда, где проходил массовый митинг воз-
рожденной “Союза нового отечества”, – и выступил с двухстраничной речью, которую при-
готовил для выступления перед студентами. Назвав себя “давнишним приверженцем демо-
кратии”, он снова дал понять, что его социалистические настроения не подразумевают
симпатии к системам управления советского типа. Он сказал: “Все истинные демократы
должны быть настороже, чтобы тирания нового класса левых не пришла на смену тирании
старого класса правых”.
Некоторые левые утверждали, что с демократией – или по крайней мере с многопар-
тийной либеральной демократией – нужно повременить, пока массы не станут более обра-
зованными и ими не овладеет новое революционное сознание. Эйнштейн не соглашался и на
митинге заявил: “Не поддавайтесь соблазну и не думайте, что временная диктатура проле-
тариата необходима для того, чтобы вбить понятие свободы в головы наших соотечествен-
ников”. Он осудил новое правительство левых Германии как “диктаторское”, и потребовал,
чтобы оно немедленно организовало открытые выборы и “тем самым как можно скорее рас-
сеяло все страхи перед наступлением новой тирании.
Годы спустя, когда Адольф Гитлер и нацисты пришли к власти, Эйнштейн с грустью
вспоминал этот день в Берлине. “Помнишь ли ты еще эпизод примерно двадцатипятилетней
давности, когда мы вместе пошли к зданию рейхстага, убежденные в том, что сможем пре-
вратить сидящих там людей в настоящих демократов? – писал он Борну. – Как наивны мы,
сорокалетние мужчины, были тогда”53.
С уважением, Морозов Валерий Борисович

Аватара пользователя
morozov
Сообщения: 32093
Зарегистрирован: Вт май 17, 2005 18:44
Откуда: с Уралу
Контактная информация:

Re: Эйнштейн. Его жизнь и его Вселенная

Номер сообщения:#60   morozov » Ср июн 05, 2019 21:49

Женитьба на Эльзе
Сразу после окончания войны завершился и бракоразводный процесс Эйнштейна. Обя-
зательной частью процесса было признание факта супружеской неверности, которое он дол-
жен был сделать перед судом. 23 декабря 1918 года он предстал перед судом в Берлине и
заявил: “Я жил в течение четырех с половиной лет со своей двоюродной сестрой, вдовой
Эльзой Эйнштейн, до развода – Левенталь, и наши интимные отношения продолжаются до
сих пор”54.
Как будто для того, чтобы доказать это, отправившись в Цюрих в следующем месяце
для чтения своего первого цикла лекций, он взял Эльзу с собой. На его первые лекции (в
отличие от более поздних) пришло так много народу, что, к неудовольствию Эйнштейна, у
двери был поставлен охранник, чтобы не пускать внутрь незарегистрированных посетите-
лей. Ганс Альберт приходил к нему в гости в его гостиницу, по-видимому, когда Эльзы не
было. Несколько дней Эйнштейн провел на курорте Ароза, где все еще лечился в санатории
Эдуард55.
Эйнштейн оставался в Цюрихе до 14 февраля, то есть до дня, когда он предстал перед
тремя местными судьями, вынесшими окончательно решение о разводе. Оно включало в
себя и пункты, касающиеся его будущей Нобелевской премии. В своих показаниях Эйн-
штейн определил свою религиозную принадлежность как “диссентер”, но в решении о раз-
воде клерк записал его “иудеем”. Марич была также записана в “иудейки”, хотя она родилась
сербской православной христианкой и оставалась ею всегда.
Как это было принято, решение включало пункт о том, что “ответчик [Эйнштейн] воз-
держится от вступления в новый брак в течение двух лет”56. Эйнштейн не собирался подчи-
няться этому предписанию. Он решил жениться на Эльзе и сделает это в ближайшие четыре
месяца.
Его решение вступить в повторный брак сопровождалось драматической историей,
которая, если она была правдивой, кажется странной даже по меркам всего, что происходило
в этой необычной семье. История касалась дочери Эльзы Эйнштейн Ильзы и Георга Нико-
лаи – врача-пацифиста и авантюриста.
Ильзе тогда исполнился двадцать один год, она была старшей из двух дочерей Эльзы.
Эйнштейн устроил ее секретарем в так и не построенный Институт физики имени кайзера
Вильгельма, который он должен был организовать (единственным ученым, который был к
этому времени туда нанят, был его верный друг астроном Фрейндлих). Лебединая красота,
загадочность Ильзы, ее пылкий идеализм, усилившийся из-за того, что в детстве она ослепла
на один глаз в результате несчастного случая, привели к тому, что она, как мотылек на пламя,
устремилась в радикальную политику и увлеклась политиками-мужчинами.
Поэтому неудивительно, что она влюбилась в Георга Николаи, который вместе с Эйн-
штейном в 1914 году участвовал в составлении “Обращения к культурному миру” – паци-
фистского ответа на призыв немецких интеллектуалов. Среди прочих своих занятий Нико-
лаи был врачом, специалистом по электрокардиограммам, и иногда лечил Эльзу. Блестящий
эгоист с мощным сексуальным аппетитом, он родился в Германии, жил в Париже и России.
Во время одного своего приезда в Россию он вел список женщин, с которыми зани-
мался сексом. Их оказалось всего шестнадцать, в том числе в двух случаях это были пары
мать – дочь.
Ильза влюбилась и в Николаи, и в его занятия политикой. Помимо того что она, по
крайней мере в течение короткого времени, была его любовницей, она помогала печатать
и распространять его письма протеста. Она также помогла ему убедить Эйнштейна под-
У. Айзексон. «Эйнштейн. Его жизнь и его Вселенная»
208
держать публикацию пацифистского сборника под редакцией Николаи – “Биология войны”,
в которую вошел и их злополучный манифест 1914 года, и серия либеральных сочинений
Канта и других немецких авторов-классиков57.
Эйнштейн первоначально поддержал этот издательский проект, но в начале 1917 года
отозвался о нем как о “совсем бесперспективной” идее. Николаи, который прошел подго-
товку в качестве младшего санитара немецкой армии, почему-то думал, что Эйнштейн про-
финансирует его проект, и продолжал клянчить у него деньги. “Нет ничего труднее, чем
отделаться от Николаи, – писал Эйнштейн, обращаясь к нему в третьем лице. – Человек,
слух которого в остальных вопросах настолько тонок, что он слышит даже шум, издаваемый
растущей травой, кажется почти глухим, когда в звуках заключен отказ”58.
Однажды на свидании с Николаи Ильза сказала ему, что Эйнштейн планирует
жениться на ее матери. Николаи, большой любитель вступать в отношения одновременно и
с матерью, и с дочерью, сказал Ильзе, что Эйнштейн не прав. Он должен жениться на Ильзе,
а не на ее матери.
Неясно, какой психологический эксперимент ставил он над сознанием своей моло-
дой любовницы. Неясно также, какую психологическую игру она затеяла с его или своим
собственным сознанием, когда написала ему подробное письмо о том, что вопрос, Ильза
или Эльза, вдруг встал перед Эйнштейном в реальности. Письмо настолько удивительное и
любопытное, что стоит его полностью процитировать:
“Ты единственный человек, которому я могу доверить то, что скажу
ниже, и единственный, кто может дать мне совет… Ты помнишь, что
мы недавно говорили о браке мамы с Альбертом, и ты сказал, что
брак между Альбертом и мной был бы более правильным. Я никогда не
думала серьезно об этом до вчерашнего дня. Вчера внезапно был поднят
вопрос о том, желает ли Альберт жениться на маме или на мне. Этот
вопрос, изначально прозвучавший в виде полушутки, в течение нескольких
минут стал серьезным, и сейчас он должен рассматриваться и обсуждаться
всесторонне и серьезно. Сам Альберт отказывается принять какое-либо
решение, он готов жениться либо на мне, либо на маме. Я знаю, что Альберт
меня очень любит, может быть, больше, чем любил кого-либо в своей жизни.
Так он сказал мне вчера. С одной стороны, он мог бы даже с большим
удовольствием жениться на мне, так как я молода и он мог бы со мной
завести детей, что, естественно, невозможно в случае мамы, с другой – он
слишком порядочный и любит маму слишком сильно, чтобы упоминать о
такой возможности. Ты знаешь, как наши с Альбертом взгляды близки. Я
его очень люблю, испытываю к нему огромное уважение. Если возможны
настоящая дружба и товарищество между двумя очень разными людьми,
то именно таковы мои чувства к Альберту. Я никогда не испытывала ни
малейшего желания физической близости с ним. В его случае все наоборот –
по крайней мере с недавних пор. Он признался мне однажды, как трудно ему
держать себя под контролем. Но теперь я понимаю, что мои чувства к нему
не являются достаточным основанием для супружеской жизни… Третьей
стороной, о которой я еще не говорила, в этой странной и, конечно, очень
смешной истории станет мама. На сегодняшний момент, поскольку она еще
не уверена твердо, что я действительно говорю серьезно, она позволила
мне принимать решение совершенно свободно. Если бы она увидела, что
я могу быть счастлива только с Альбертом, она, несомненно, отошла бы в
сторону из любви ко мне. Но для нее это было бы тяжелым испытанием.
У. Айзексон. «Эйнштейн. Его жизнь и его Вселенная»
209
И поэтому я не знаю, было ли бы это действительно справедливо, если
бы я стала бороться с ней за то место, которого она добилась для себя,
теперь, после всех лет ее борьбы, когда она наконец у цели. Обыватели вроде
бабушки и дедушки, естественно, потрясены этими новыми планами. Мать,
видимо, была бы опозорена, возникли бы и другие подобные неприятные
последствия. Альберт тоже думает, что, если я не хочу иметь ребенка от него,
для меня было бы лучше не выходить за него замуж. А у меня действительно
нет такого желания. Тебе может показаться странным, что я, двадцатилетняя
глупышка, должна сделать такой серьезный выбор. Я сама с трудом могу
поверить в это и чувствую себя очень несчастной, поскольку приходится это
делать. Помоги мне! Твоя Ильза”59.
Она написала приписку большими буквами в верхней части первой страницы: “Пожа-
луйста, уничтожь это письмо сразу после прочтения!” Но Николаи этого не сделал.
Было ли это правдой? Было ли это наполовину правдой? Было ли это правдой только
по отношению к данному наблюдателю? Единственное доказательство метаний Эйнштейна
между матерью и дочерью, которое у нас есть, – это письмо. Никто другой – ни тогда, ни
в более поздних воспоминаниях – не упоминал об эту проблеме. Письмо было написано
пылкой и влюбленной молодой женщиной и адресовано отпетому бабнику, чьего внимания
она искала. Возможно, это была просто ее фантазия или уловка, призванная спровоцировать
ревность Николаи. Глубинная сущность многих тайн природы, особенно человеческой при-
роды, если такое понятие вообще существует, может быть непознаваемой.
Но факты говорят о том, что в июне 1919 года Эйнштейн женился на Эльзе, а Ильза
навсегда осталась близким им обоим человеком.
Семейные отношения Эйнштейна, казалось, налаживались на всех фронтах. Уже в сле-
дующем месяце он отправился в Цюрих, чтобы увидеть своих мальчиков, и остался с Ган-
сом Альбертом в квартире первой жены, пока ее там не было. Эльза казалась обеспокоенной
такой организацией встреч, но он успокоил ее, написав как минимум два письма, в которых
уверял ее, что Марич почти никогда не было рядом. “Разбить лагерь в логове львицы оказа-
лось очень полезным, – пишет он в одном письме, – и нет никакого риска, что произойдет
какой-нибудь инцидент”. Они с Гансом Альбертом вместе ходили под парусом, музициро-
вали и собирали модель самолета. “Мальчик доставляет мне неописуемую радость, – писал
он Эльзе. – Он очень старательный и настойчивый во всем, что он делает. Он также очень
мило играет на пианино”60.
Его отношения с его первой семьей были теперь такими спокойными, что во время его
приезда в очередной раз в Цюрих, в июле 1919 года, он подумал, что, может быть, стоит
переехать сюда с Эльзой и ее дочерьми. Это совершенно не устраивало Эльзу, которая очень
определенно это дала ему понять. Эйнштейн отступил. “Хорошо, мы останемся в Берлине,
все в порядке, – уверил он ее. – Успокойся и ничего не бойся!”61
Новый брак Эйнштейна был не похож на первый. Он не был романтическим или
страстным. С самого начала у него и Эльзы были отдельные спальни в противоположных
концах их обширной берлинской квартиры. Не был он и интеллектуальным. Понимание тео-
рии относительности, сказала она позже, “не является необходимым условием для моего
счастья”62.
С другой стороны, она была талантлива в практических делах, с которыми часто не мог
справиться ее муж. Она хорошо говорила по-французски и по-английски, что позволило ей
быть его переводчиком, а также организатором всех его путешествий. “У меня нет других
талантов в любых делах, кроме, возможно, таланта жены и матери, – говорила она. – Мой
интерес к математике ограничивается главным образом домашними счетами”63.
У. Айзексон. «Эйнштейн. Его жизнь и его Вселенная»
210
Это замечание отражает ее скромность и постоянную неуверенность, хотя она себя
недооценивала. Это было непростой задачей – играть роль и жены, и матери для Эйнштейна,
которому требовалась и та и другая, не говоря уже об управлении финансами и общей логи-
стике. Она делала это исходя из здравого смысла и с неизменной теплотой. Несмотря на то
что Эльза то и дело поддавалась некоторым искушениям, которые пришли вместе с измене-
нием их социального статуса, она, как правило, демонстрировала сдержанность и самоиро-
нию и таким образом побуждала окружающих считать, что и ее муж тоже обладает этими
чертами.
Их брак был, по сути, совместным взаимовыгодным сожительством и в основном отве-
чал потребностям и желаниям обоих партнеров. Эльза была деятельной и живой женщиной,
которая очень хотела служить мужу и опекать его. Она любила его славу и (в отличие от
него) не пыталась это скрывать. Она также высоко ценила социальное положение, которое
он ей обеспечил, даже когда она должна была весело отгонять журналистов и всех тех, кто
желал вторгнуться в частную жизнь ее мужа.
Ему так же нравилось, что о нем заботились, как ей – заботиться о нем. Она указывала
ему, когда есть и куда идти. Она собирала его чемоданы и выдавала ему карманные деньги.
На публике она вела себя по отношению к нему почтительно и называла “профессор” или
даже просто “Эйнштейн”.
Это позволяло ему проводить часы в полусонном состоянии, размышляя больше о кос-
мосе, чем об окружающем его бренном мире. Это наполняло ее радостью и удовлетворе-
нием. Однажды она сказала: “Господь вложил в него столько всего красивого, и я считаю
его замечательным, хотя жить рядом с ним трудно, и для этого требуется много сил”64.
Когда у Эйнштейна наступал период интенсивной работы, что бывало часто, Эльза, как
отмечал один из родственников, “понимала, что необходимо убрать все, что могло его рас-
тревожить”. Она готовила его любимые блюда – суп из чечевицы и сосиски, звала его спу-
ститься вниз из своего кабинета, а затем оставляла в одиночестве, и он механически погло-
щал еду. Но, когда он начинал ворчать или протестовать, она напоминала ему, как для него
важно поесть вовремя. “У человечества впереди столетия, чтобы разобраться во всем, – гово-
рила она, – но твой желудок не может так долго ждать”65.
По устремленному вдаль взгляду она узнавала, когда он, как она это называла, “погру-
жен в проблему”, и тогда ему нельзя было мешать. Он ходил взад и вперед в своем кабинете,
и она посылала еду ему наверх. Когда его напряженные занятия заканчивались, он спускался
к общему столу и ел со всеми, а иногда просил Эльзу и ее дочерей взять его на прогулку.
Они всегда соглашались, но никогда не предлагали этого сами. “Он сам должен попросить, –
писала газета после интервью с Эльзой, – и, когда он просит их взять его с собой на прогулку,
они понимают, что его мозг освободился от работы”66.
Дочь Эльзы Ильза в конечном итоге выйдет замуж за Рудольфа Кайзера, редактора
главного литературного журнала в Германии, и они создадут дом, наполненный искусством
и людьми искусства – художниками и писателями. Марго, которая любила лепить, была
настолько застенчива, что иногда пряталась под столом, когда приходили гости ее отчима.
Она продолжала жить в доме с родителями даже после того, как вышла замуж в 1930 году
за русского по имени Дмитрий Марьянов. Оба зятя в конечном итоге напишут цветистые,
но малоинтересные книги о семье Эйнштейна.
Но в то время Эйнштейн, Эльза и две ее дочери жили вместе в просторной квартире с
мрачной мебелью недалеко от центра Берлина. Обои в комнатах были темно-зеленого цвета,
на столах – белые льняные скатерти с кружевами. “Чувствовалось, что Эйнштейн всегда
останется чужим в этом доме, – писал его друг и коллега Филипп Франк, – богемным гостем
в буржуазном доме”.
У. Айзексон. «Эйнштейн. Его жизнь и его Вселенная»
211
Нарушив все строительные нормы и правила, они перестроили три мансардных ком-
наты и превратили их в чердачный кабинет с большим новым окном. В нем иногда было
пыльно, никогда не прибрано, и бумаги сваливали в кучи под портретами, с которых ласково
глядели Ньютон, Максвелл и Фарадей. Там Эйнштейн работал, сидя в старом кресле и поло-
жив блокнот на колени. Иногда он вставал и ходил, потом садился и строчил уравнения, с
помощью которых, как он надеялся, он сможет обобщить свою теорию относительности и
объяснить строение космоса67.
С уважением, Морозов Валерий Борисович

Ответить

Вернуться в «Дискуссионный клуб / Debating-Society»